Евгений Соломенко - Ваш номер — тринадцатый
— Да Заметеля в сортир отлучился — не то отлить, не то воды в чайник набрать. Возвращается к себе, а там — картина «Не ждали»: Ее Величество Анюта Лучезарная в стол к нему забралась и уже хронометр из ящика тырит.
Викентий Викентьевич Заметельский (он же — Заметеля, он же — просто Зам) был замом Главного, человек «четвертого сорта»: прожженный, мелочный, склочный. К тому же — патологический бабник. По редакционным коридорам ходили новеллы, притчи и анекдоты о том, как Заметеля норовил поближе к вечеру заманить к себе в кабинет какую-нибудь подчиненную бабенку или студентку-практиканточку.
О Заметелином же хронометре слава разлетелась по всему Дому Прессы: изумительный морской прибор в серебряном корпусе — немагнитный, влагонепроницаемый, точнейший и надежнейший. Ко всем своим прочим достоинствам это маленькое механическое чудо в конце каждого часа играло «Правь, Британия!» и дважды в сутки — «Боже, храни Королеву».
Сам Заметельский небрежно пояснял, что «часики» ему подарил «знакомый лорд Адмиралтейства». А злые языки поговаривали, что Зам выиграл этот бесподобный хронометр в карты у лейтенантика флота Ее Королевского Величества, прибывшего с дружественным визитом на невские берега и невесть как затесавшегося в теплую компанию Заметелиных приятелей. Утверждалось также, что выиграл — нагло смухлевав (благо, юный посланец Альбиона вусмерть накачался родным шотландским виски).
И вот оказалось, что Нюша-Аня-Анюта — женщина, сотканная из ночи, — самым мелкоуголовным образом покусилась на этот раритет.
— А Заметеля-то, кобель драный, — хихикнул Добрый Лев, — уже давно на техничку нашу слюни пускал! А тут — случай такой козырный! Ну вот он и решил попользоваться: завалил ее прямо на стол — мол, теперь-то ты, птичка-бабочка, брыкаться не станешь! Да не на ту напал. Она ему коготками своими всю мордуленцию так разукрасила — любо-дорого! Заметеля даже ширинку застегнуть позабыл: на третьей космической из кабинета вылетел, весь в кровище, скатился вниз и — прямым ходом в травмпункт. И — вот же гнида какая! — настоял ведь, чтобы травматологи выдали ему бюллетень — «в связи с производственной травмой»!
Погудин (как и вся редакция) не любил Зама. И потому о Заметелином конфузе повествовал с особенным удовольствием, облизываясь и смакуя:
— Ну, в «контору» Заметеля заявился только через три дня. Морда распухшая, глазки — как жирки в колбаске…
Это явление Заметели народу было у Зорина на памяти. Боевой заместитель тогда пояснил, что попал в дорожно-транспортное происшествие, спасая зазевавшегося малыша из-под колес очумелого «Доджа».
Тут Главный разлил оставшееся в бутылке по стопарям и улыбнулся:
— Значит, так и не сладил Заметельский с нашей уборщицей?
Лев только махнул пухлой лапой:
— Где ему, дрючку малохольному! Вкруг нее уж все донжуаны и бонвиваны нашего Дома Прессы крутились-выдрючивались, как могли. Да все — мимо. Она любого Алена Делона держит на дистанции вытянутой руки. Говорю же — ненормальная девка, с Луны свалилась!
— Ну что ж, тогда дернем по последней! За Новый год! — повеселевшим голосом предложил Главный. — А то мне еще посидеть-поработать надо…
Лев резво ускакал догуливать в гуще народных масс, и Зорин остался один, приятно разморенный коньяком, уютным креслом и приглушенным светом настольной лампы. Но не прошло и минуты, как в дверь постучали. «Добрый Лев снова приперся!» — ворчливо помыслил Зорин. И зло гаркнул:
— Входи уж, коль пришел!
Дверь отворилась, и в комнату шагнула женщина в черном. Та самая.
* * *Она стояла на пороге, держа правую руку за спиной, и молча, в упор смотрела на него. Казалось, это она — хозяйка кабинета, взирающая на самозванца, невесть как проникшего сюда и застигнутого ею врасплох. А «самозванец» и впрямь был именно застигнут. И чувствовал себя растерянным и беспомощным — хоть голыми руками бери!
Он и мечтал, чтобы его взяли эти изящные смуглые руки. Взяли — и уже не отпускали. А еще он боялся, что возникшее перед ним видение сейчас растает — темная дымка в полутемной комнате. Но дымка не растаяла, а разомкнула губы и спросила глубоким грудным голосом с легкой хрипотцой:
— Вы меня ждали?
Зоринское сердце оборвалось в пропасть, и тут же взмыло в поднебесье. Он хотел крикнуть ей «да», хотел сказать, что, конечно же, ждал. И не только сегодня, а всю свою жизнь ждал, только не знал этого до нынешнего вечера. Но Зорин не смог выдавить ни звука, а только судорожно дернул головой. И тотчас ужаснулся: вдруг она сочтет его пьяным или — того хуже — слабоумным, не способным членораздельно произнести двух слов!
Но женщина поняла его. Едва заметно прикрыла на миг жгучие свои глазищи. А потом…
А потом, не произнося более ни слова, вынула из-за спины руку со связкой запасных ключей, выбрала один и заперла им дверь.
Неслышно ступая, подошла к его креслу, склонила свое лицо к Зоринскому — и он задохнулся от враз нахлынувшего жара и от пугающей близости огромных глаз, уже почти слившихся с его глазами. Голова его закружилась и полетела неизвестно куда, а сердце превратилось в набухшую тополиную почку, которая вот-вот лопнет и проклюнется нежно-зеленым листком.
И еще он успел подумать, что ему, Денису Зорину, только сейчас предстоит родиться. Он родится в этой женщине, в бездонных обвалах ее глаз, во всем ее туманном и таком земном естестве, родится — мужчиной: сильным, достойным, свободным от мерзости и страха.
Это было самой последней, улетающей уже мыслью.
…Они лежали на ковре и не знали — умерли они или впрямь родились вновь. Зорин смотрел на ослепительно нагую женщину, разметавшую нескончаемые пряди рядом с его пылающей головой. Волосы ее и кожа источали горьковатый аромат незнакомых трав. На правом бедре у нее темнела метка: большое родимое пятно, похожее на силуэт сидящей птицы. Словно крылатая странница, притомившись в дальнем перелете, присела отдохнуть на бронзовом бедре этой колдуньи, да так и осталась там навсегда.
Осторожной ладонью Зорин накрыл маленькую воздушную путешественницу: не дай бог, и вправду улетит за моря и унесет с собой женщину, которая только что горячо целовала его и выкрикивала гортанные слова на чужом, непонятном языке. Под Зоринской рукой судорожно билась пульсирующая жилка («словно и впрямь птицу поймал!» — подумалось ему).
Они лежали молча. И тут вдруг женщина разорвала эту гнетущую тишь. Негромко, абсолютно ровным голосом сказала, глядя ввысь невидящими глазами:
— Я тебя не люблю.
— Что? — растерялся он.
— Я не хочу начинать нашу встречу с вранья. Я не люблю тебя. И не знаю, полюблю ли когда-нибудь по-настоящему.