Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

— Меня интересовала, — сказал Вертэй, холодно глядя на редактора, — формулировка причины отказа, которую я получу.

— Так-так. И, видимо, большинство своих рукописей вы посылаете исключительно из интереса к тому, каким образом вам откажут?

— Да. Я коллекционирую ответы, полученные из различных редакций.

Забавно бывает почитать.

— Ну что ж, защита у вас неплохая. Правда, не оригинальная. И, думаю, все это не от хорошей жизни, ведь нельзя же писать лишь затем, чтобы тебе отказали. Это, извините, уже получается какое-то извращение. Ведь пишете-то вы не за этим.

— Да, пишу я не для этого, — кивнул Вертэй, — но посылаю только за этим.

— Только не делайте вид, что вам не хотелось бы вместо отказа получить согласие на публикацию. По крайней мере, передо мной не надо притворяться.

— Вы можете думать, что вам угодно, мне это безразлично.

— И ведь неплохо вы иногда пишете, совсем неплохо. Если бы только писали то, что надо…

— Трудно угадать, что именно надо. Даже если бы хотелось угадывать.

— А мы вам подскажем. Думаете, вы первый избрали неверную дорогу, вас первого мы выводим на прямой путь? Мы вам подскажем, о чем писать и как писать. И не нужно будет коллекционировать отказы.

— Вы предлагаете мне продать душу? — тихим, бесцветным голосом спросил Вертэй. Редактор не ответил, опустив глаза к бумагам. — Но ведь вы же умный человек, по крайней мере, я так до сих пор считал. Вы же не предложили бы мне работать в той группе, что составляла эти ваши таблицы?

Редактор молчал. Он весь вдруг как-то усох, сжался, сидел осунувшись, опустив голову, так, что лица его не было видно.

— Так на что же вы надеялись?

Редактор снова не ответил. Вертэй выпрямился в кресле и стал говорить — негромко, но яростно:

— Вы хотели меня купить. Я не удивлен. Сегодня вы хотели меня купить.

Завтра вы захотите меня убить. Потому что мы с вами враги. Потому что мы с вами всегда были и всегда будем врагами. Потому что я вас ненавижу. Вы помогли мне это сегодня понять. И я понял, за что именно я вас ненавижу. За то, что вы убили мою веру. Все очень просто — я ненавижу вас за то, что вы убили мою веру. Я верил в добро, в справедливость, в равенство, в светлое будущее, во все идеалы, в верности которым вы так любите распинаться в своих лживых речах и статьях. Я верил чисто и свято, а вы год за годом поливали мою веру грязью, втаптывали ее в грязь, ранили ее ложью и лицемерием, травили ее коварством и тупостью. И пришло время, когда я вдруг понял, что не осталось во мне этой веры, что она умерла. А человек не может жить вот так, без веры, человеку необходимо искать ее, иначе жизнь лишается смысла. И вы хотите купить меня, чтобы я прекратил эти поиски?! — он зло засмеялся, встал, оперся руками о стол перед редактором. — Ну нет, не так-то просто. Я вас ненавижу, и вы это знаете. И вы меня боитесь, смертельно боитесь, потому что еретик, в котором убита вера, во сто раз опаснее для ее блюстителей, чем просто неверующий, потому что он никогда не прощает этого убийства, потому что он будет мстить, пока живет. И вам наплевать, что те, кто составлял эти ваши таблицы, ни во что не верят. Вам на это наплевать, вам их нечего бояться. Вы боитесь меня! Господи, и после всего этого вы хотели меня купить! — он повалился в кресло, закрыв лицо руками.

С минуту никто из них не говорил ни слова, лишь слышалось тяжелое дыхание редактора. Вертэй почувствовал на себе его взгляд, опустил руки и поднял голову. Редактор был совершенно красен от бросившейся в лицо крови, лишь белки глаз сверкали на его потемневшем лице, и взгляд его был страшен.

Он шумно дышал через сжатые зубы, кулаки его были сжаты так, что костяшки пальцев побелели.

— Ваша вера! — тяжело дыша, прохрипел он. — Ваша вера! Сопляк! — он стал медленно, тяжело подниматься, пока не встал во весь рост, нависая над столом и опершись о край его сжатыми кулаками. — Сопляк и молокосос! Его вера! Да что ты знаешь о вере? Какую веру ты потерял? В справедливость, честность, равенство? Дерьмо!!! все это дерьмо и ничего больше, которое давно уже пора выбросить на свалку! Никому не нужное дерьмо! Что твоя вера?!

Что ты носишься тут со своей верой?! У тебя есть, кого ненавидеть, у тебя есть, кого винить! А кого ненавидеть мне?!

Вертэй вскочил, хотел что-то сказать, но редактор не дал ему вставить ни слова.

— Не сметь на меня орать!!! — стукнув со всей силы кулаком по столу, закричал он. — Не сметь!!! Сопляк! Нашелся тоже обвинять! Он ненавидит! А кого ненавидеть мне?! Редактор вдруг обмяк, медленно опустился в кресло, положил голову на стол и закрыл ее руками. И почему-то, наверное, от усталости, или потому, что в кабинете было темно — Вертэю показалось, что плечи редактора дрожат от беззвучных рыданий. Он так и остался стоять, слишком пораженный тем, что увидел, чтобы пошевелиться, но когда через пару минут редактор поднял голову и взглянул на него, Вертэй увидел перед собой прежнего спокойного, уверенного в себе человека. Только глаза редактора подозрительно блестели в полумраке.

— Чего стоишь? Еще дрожащим, немного сиплым сорванным голосом проговорил он, — садись, — он снял трубку, нажал кнопку вызова: — Зин, принеси-ка нам, пожалуйста, чайку. Да, с лимоном. И покрепче завари, я тебя очень прошу.

Вертэй сел, в недоумении покрутил головой. Тишина, стоявшая в кабинете, казалась теперь, после этих криков, нереальной. Он не осмеливался глядеть в сторону редактора, тот, видимо, тоже сидел, не глядя на Вертэя.

Вошла секретарша, молча поставила на край стола поднос и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

— Садись поближе, — редактор наклонился, достал откуда-то снизу две рюмки, потом бутылку. — Примем немного ликера для успокоения. Мне, вообще-то, нельзя, печень, — добавил он со вздохом, наливая две рюмки.

Вертэй придвинул свое кресло, молча взял протянутую рюмку. Они выпили, не чокаясь. Ликер горячей струей пролился в горло и стал медленно расходиться теплом по всему телу. Редактор тут же, почему-то опасливо посмотрел на дверь, спрятал бутылку и рюмки куда-то вниз, потом выпрямился и глубоко вздохнул. Глаза его еще больше заблестели. Он взял с подноса свою чашку, бросил в нее кусок сахара и ломтик лимона, стал помешивать.

— Ты угощайся, — кивнул он в сторону подноса. — Варенья вон на розетку положи. Домашнее.

Вертэй пододвинул к себе чашку, неловкими движениями положил варенья в розетку. Он чувствовал себя скованным и неуклюжим. Черт подери, думал он, если бы я хоть что-нибудь понимал. Он хотел было снова вызвать в себе недавнюю злобу на редактора и на тех, кто за ним стоял, но не почувствовал злобы — только усталость и опустошенность.