Ирина Крупеникова - Застава

Галка не унималась. Лай перетёк в леденящий душу вой.

– Посмотрю, что с собакой, – автоматически произнёс Лис и побежал к выходу.

– Я с вами, – предупредил оживившийся Алексей Аркадьевич.

Чёрная овчарка выла на глухой забор прямо напротив приёмного покоя. Лис разглядел на той стороне разлома невнятный информационный фон. Потянуло дорогим табаком и нежными французскими духами.

«Валентина Рувимовна», – подумал Лис, приласкал Галатею и, взяв за ошейник, отвёл подальше от окон медицинского крыла.

Попутно до слуха дотянулся возбуждённый голос:

– Давление падает!

– Вижу.

– Он уходит, Всеволод Васильевич.

– Он будет жить.

– Всеволод Васильевич, это бессмысленно. Вы же понимаете, он приехал сюда, чтобы безболезненно умереть!

Возгласы московского онколога Лис воспринял в звуковом варианте, твёрдые ответы Тура – в информационном. Вдруг сквозь стены, ветер и безвременье пробился новый, но знакомый тон.

К врачам приходят за жизнью, а не за смертью! Не будьте малодушным. Вернитесь, Павел Симеонович!

Лис восхищённо застыл: Оля! Конечно, это крикнула в призрачную сферу Оля. Глазами Ворона он увидел ожившую линию кардиографа на чёрно-зелёном табло и изумление в глазах московского врача.

– Борис Васильевич, в операционной что-то стряслось? – вкрадчиво поинтересовался секретарь, про существование которого Лис едва не позабыл.

Экстрасенс отлично чуял ложь. А сказать «не знаю» для Лиса значило соврать. Ворон учил: русский язык богат, поэтому прицепись к какому-то его слову, найди второй смысл и отвечай честно в этом смысле.

На раздумья – мгновение.

– Вряд ли, – размеренно произнёс Лис, а сам представил песок, муку, пыль – словом, всё, что можно было теоретически стрясти, и чего в принципе не могло находиться в стерильном помещении. – Всеволод – классный хирург.

В талантах брата-врача Лис тоже никогда не сомневался. Таким образом, на вопрос Лис ответил «чистой правдой», и экстрасенс вновь остался с носом.

Пять минут седьмого.

Оля появилась в гостиной так неожиданно, что даже Лис испуганно вскочил.

– Что?

Одинаковый вопрос застыл на лицах секретаря, санитаров, шофёра и отдыхавшей пары охранников.

– Операция закончена. Состояние больного тяжёлое, но стабильное, – оповестила аудиторию юная хирургическая сестра. – Всеволод Васильевич просит вас, – она обратилась к медицинским работникам, – пройти в операционную.

Лис нашёл старших братьев и Олю на «заднем дворе» – густом участке леса, окружённом забором. Девушка сидела на бревне, издавна служившем скамейкой, Тур и Ворон стояли возле сосен. Оба в синих хирургических пижамах, усталые, напряжённые и как всегда одинаковые. Лис заметил лишь одно отличие: у Тура на шее осталась висеть стянутая с лица марлевая маска.

– Это всё? – с надеждой спросил юноша. – Порядок?

– Относительный, – Тур выдохнул сигаретный дым. – Несколько дней я буду наблюдать его здесь, а потом, возможно, мне придётся ехать в Москву. Если, конечно, у Павла Симеоновича нет других планов.

– Откуда у него другие планы? – отозвался Ворон. – Он вообще не планировал новый отрезок жизни.

Оля насупилась.

– С его стороны было просто нечестно прибегать к таким способам эвтаназии, – проговорила она.

– Зато твои слова, Оля, заставили его информационную ипостась пересмотреть выбранную позицию, – напомнил Тур.

– Он не вспомнит об этом, когда придёт в себя, – рассудительно заметила медсестра.

– Как знать! – обронил Ворон.

Павел Симеонович очнулся, когда за окном сгустились сумерки. Узнав, что операция прошла успешно, он долго собирался с силами и, наконец, заявил, что намерен отправиться на свою подмосковную виллу. Доктор Полозов выслушал невнятную речь и безапелляционно запретил пациенту какие-либо переезды в ближайшие трое суток. Декан ничего не ответил.

Тур и Ворон дежурили в медицинских комнатах всю ночь. Ворон следил за электроникой во избежание повторных сбоев, Тур сидел в холле, наблюдая за больным через стеклянную перегородку. Меланхоличная сиделка находилась непосредственно возле больного и никакой инициативы не проявляла. А Павел Симеонович бодрствовал. Это настораживало доктора Полозова час от часу больше и больше, поскольку не укладывалось в рамки обычного поведения оперированного пациента.

– Что ты с ним сотворил? – спросил Ворон, как только брат вошёл в аппаратную.

– Я делал всё возможное, чтобы продлить его жизнь.

– И какие прогнозы?

Тур сокрушённо качнул головой.

– Кажется, он решил растратить весь жизненный потенциал за одну ночь. О прогнозах можно будет говорить, если в течение двух-трёх дней дело не закончится летальным исходом.

Пока он здесь, мы не подпустим к нему смерть, Тур.

Ворон, он это отлично понимает.

Утром Павел Симеонович потребовал к себе Алексея Аркадьевича. Вскоре секретарь Лёша вернулся от патрона удивлённый и совершенно потерянный.

– Всеволод Васильевич, он хочет поговорить с вами перед отъездом.

– Больной не транспортабелен, – доктор Полозов повысил голос. – Неужели вы не видите?

– Я-то вижу, более того – вижу, насколько вы правы, – вздохнул экстрасенс. – Но он распорядился…

Тур не дослушал и быстро пошёл в палату.

– Как вы себя чувствуете, Павел Симеонович?

– А, Володя!.. – старик повернул голову.

Доктор Полозов предусмотрительно переставил стул так, чтобы пациент не утруждал себя лишними движениями, и сел перед ним, приготовившись к долгим аргументированным доказательствам невозможности переезда.

– Прекрасно чувствую. Прекрасно! – продолжал больной. – Спасибо, дорогой мой Всеволод Васильевич.

– Я рад, что вы не испытываете дискомфорта, – доктор Полозов по-медицински истолковал эмоциональный ответ. – Однако…

– Знаю, Володя, что хочешь сказать, – тихо проговорил Павел Симеонович. – Прости меня, доктор. Прости… И отпусти, прошу тебя.

– Павел Симеонович? – Тур силился прочесть на лице старика истинное значение его глубокого чувственного «прости».

– Володя, – сухие губы сложились в тоскливую улыбку, а в блёклых старческих глазах выплыли две слезинки, – ты подарил мне целую ночь! Целую ночь, чтобы оглянуться на прожитую жизнь. Спасибо тебе. Какое благо однажды понять, кем ты был и кто есть, где смысл человеческого бытия и куда ведёт дорога… Не сердись, Всеволод Васильевич. Поверь, одна ночь – это огромный срок. Это больше, чем многие мои годы… Не трать на меня свои чудесные силы. Ты выполнил свой долг врача. Ты сделал для меня больше, чем я заслужил. А теперь отпусти, Володя… Ждут меня, понимаешь?