Виктор Колупаев - Сократ сибирских Афин

В пещере Корикион исступленные менады за одну ночь сжигали великое количество ладана. Под защитою дыма они отыскивали в корзине для просеивания зерна трижды рожденного младенца и наблюдали его быстрый рост. Кружась в хороводе, вакханки будили младенца в корзинке. Бог поднимался на ноги, танцуя, исчезал в дыму и, время от времени появляясь, демонстрировал ступени своего становления, пока не превратился в безбородого юношу.

Тут снаружи вошел царь Волкотварь со свитой вооруженных пиками волков-пособников, чтобы прогнать его. Менады с дикими воплями пытались отогнать их, чтобы богиня Фетида смогла дать Дионису прибежище в море.

В этих девушек молниями били наполненные огнем стебли тростника, и от ударов они зачинали плод небесной жизни. От молнии каждая из них становилась зачинающей матерью бога, Семелой.

— Я Диониса зову, оглашенного криками “эйа”! — пели они. -

Перворожденный и трижды рожденный, двусущий владыка,

Неизреченный, неистовый, тайный, двухвидный, двурогий.

В пышном плюще, быколикий, “эвой” восклицающий, бурный,

Мяса вкуситель кровавого, чистый, трехлетний, увитый

Лозами, полными гроздьев, — тебя, Персефоны с Зевсом

Неизреченное ложе, о бог Евбулей, породило.

Вместе с пестуньями, что опоясаны дивно, внемли же

Гласу молитвы моей и повей, беспорочный и сладкий,

Ты, о блаженный, ко мне благосклонное сердце имея!

Пока девушки наверху в пещере Пана пели и наблюдали за преображением Диониса, внизу в дельфийском храме поддерживали торжество жрицы Диониса, принося тайную жертву в храме Аполлона. Происходило это в заднем, обычно недоступном ни для кого храме. Там, рядом с пупом Земли стоял треножник пифии, там находилась могила убитого Аполлоном змея Пифона и урна с прахом мертвого Диониса. Первый Дионис — сын Персефоны — принимал там как умерший жертву из воды и пресных лепешек с медом.

Два бога владели храмом по очереди: Дионис со своими оргиями — властелин зимы; Аполлон, которому ясными, чистыми звуками поют пеан, правит летом.

Увидеть в полночь солнце в сияющем блеске — такова была цель таинств.

Жрицы страстно и чуть жутковато пели:

— В божественном безумье ты, Дионис, вторгся,

Факелами потрясая, в цветущую укромность Сибирской Эллады:

Эвое, ие, ие-вакхос, ие, ие-пеан!

Народ Сибирской Эллады призывает тебя:

Ты по нраву тем, кто видит священные празднества.

Ты отворяешь смертным в их стараниях гавань мира.

Какая-то девушка летела по направлению к вершине Парнаса, ловко используя при этом всякие вихри, порывы ветра и прочие воздушные течения, недостатка в которых сегодня не ощущалось. Ее светящаяся, огненная фигурка, стройная и стремительная, неслась среди снежной карусели, рассекая воздух с едва заметным свистом, слышным только ей самой да еще мне.

Золотое крыло распущенных, бьющихся пульсирующим потоком волос, трепало ее по спине, ветер рвал платок, накинутый на плечи, и хлопающую по бедрам юбку. Едва заметным поворотом головы девушка меняла направление и наклон полета, иногда широко раскидывала перед собой руки и как бы сгребала свистящий колючий снег в порядочных размеров ком, чтобы тут же уронить его вниз на каком-нибудь лесистом склоне, безлюдном и едва просматривающемся в тусклой и размазывающей очертания полумгле.

И тут же она выгибала спину, отводила руки назад и ласточкой взмывала вверх и смеялась, приглушенно, но радостно и счастливо, словно вся эта снежная кутерьма ей очень нравилась. А очутившись на такой высоте, что и самой горы уже нельзя было различить, девушка бросалась к земле по крутой кривой и чуть ли не врезалась в какой-нибудь сугроб, но все-таки не врезалась, а лишь срывала рукой шевелящуюся снежную верхушку, переворачивалась на спину или на бок, это уж как ей внезапно приходило в голову, и мчалась вперед и вверх. Снежинки, ударяясь о ее тело, вспыхивали огненными искорками, а особенно те, что касались ее губ.

И тогда я понял, что мистерии таят в себе столь необычное переживание, что человек сохраняет их как диковинный сон лишь в знаках-символах, а не в прямом толковании.

Что-то мощно и неумолимо надавило на дверь. У меня не было сил сопротивляться этому напору. Но и не видеть эту метель я не мог, потому что снова начал терять себя. Я бросился к окну. Открыть хотя бы форточку…

Но форточка вдруг сама с треском распахнулась, и на стол возле окна тотчас же намело сугроб снегу. Сугроб вдруг весь заискрился, заиграл блестками, зашевелился даже с каким-то нежным шорохом. И что-то уже проглядывало в нем, золотилось. Форточка сама захлопнулась, и звук этого действия на мгновение отвлек меня от созерцания сполохов этого небольшого комнатного северного сияния.

А когда я снова взглянул на стол, то на нем уже сидела Каллипига с длинными, распущенными, огненными волосами, сидела себе и сидела, поджав под себя голые загорелые ноги, опираясь одной рукой на столешницу, а другой дурашливо приветствуя меня.

Красные с огоньками туфли-лодочки. Алое с блестками платье…

Что-то затруднило мою речь.

— Каллипига…

— Баубо, — поправила меня девушка. — Ты так и не долетел, глобальный человек, до вершины Парнаса и не впустил в свое сердце Аполлона.

Я ничего не успел понять, ничего не успел ответить, как оно выплюнуло меня в мир, правда, извлекло без потерь и увечий из-под тела высоконравственной Даздрапермы.

В чем смысл философской дискуссии, я пока не понял. Идеалистом быть плохо, субъективистом — тоже. Но, оказывается, и объективистом — не лучше. Но теперь хоть мне был известен список варварских физиков и философов, которых читать запрещено. Правда, я машинально припомнил кое-что из их трудов, но в сознание не впускал. Нечего им там было делать!

И еще… Сократ, оказывается, ведет неправильную идеологическую линию. Я видел, что ученики относятся к нему с великим уважением, да и многие философы — тоже, даже сам Межеумович. В чем же тогда его заблуждение? Судя по потерянному виду и притихшему поведению, он и сам этого не знал.

Симпозиум, между тем, продолжался. Зал восторженно загудел, когда на трибуну взошел сам Гай Юлий Кесарь. Был он высокого роста, светлокожий, хорошо сложен, лицо чуть полноватое, глаза черные и живые. Чувствовалось, что безобразящая его лысина, ему несносна, поэтому поредевшие волосы были зачесаны с темени на лоб. Когда же диалектический Межеумович преподнес ему лавровый венок, тот с удовольствием принял и прикрыл им свою лысину. Одет он был в сенаторскую тогу, с бахромой на рукавах, небрежно подпоясанную.