Феликс Кривин - Хвост павлина

Смех над ослами — убийственный смех: он нередко убивает смеющегося.

В словарях прошлого века нет слова «престиж», хотя и тогда жили люди престижные, то есть достаточно уважаемые. Но было бы странно услышать в те времена:

— Лев Николаевич землю пашет, потому что это престижно.

— Алексей Максимович в люди пошел, потому что это престижно.

Престиж — это не само уважение, это мода на уважение. Дурака нельзя уважать, но если его принято уважать, ему будут оказывать уважение и всюду кричать, что он умный, даже если он настоящий дуб или шкаф… Помните, у Чехова: «Многоуважаемый шкаф!»

В мире существует закон всемирного притяжения, но одни люди притягивают людей, и их называют душой общества, другие же притягивают только предметы, и их, в зависимости от силы притяжения, называют хапугами, обиралами, рвачами, а то и просто ворами.

Одушевленных притягивают одушевленные, неодушевленных — неодушевленные. Скажи мне, что ты притягиваешь, и я скажу, кто ты.

— Ты меня уважаешь, шкаф?.. Я тебя уважаю…

— Как дела? Как жена, дети? — спросил я у одного из тех, кто ходит гоголем, а пишет гораздо хуже.

— Что — дети! — вздохнул он. — Не зря говорят, что когда природа создает талантливого человека, она отдыхает на его детях.

Мне стало его жаль, и я сказал ему в утешение:

— А может, она уже на тебе отдохнула?

Все взрослые были когда-то детьми. Они и сейчас остались детьми, хотя это скрывают, чтоб не уронить свое достоинство.

Маленькому не страшно уронить достоинство, он роняет его с небольшой высоты, а каково уронить достоинство большому, взрослому человеку? С высоты двух метров — шмяк! Пожалуй, от достоинства ничего не останется.

Так думают эти взрослые. Они ведь не знают, что достоинство — все равно, что мяч: чем с большей высоты его роняешь, тем оно выше подпрыгивает.

Смех равняет всех — слабых и сильных, робких и смелых, дураков и мудрецов.

И слабые, смеясь, чувствуют себя сильнее, робкие — смелее, и дураки смеются как можно громче, чтобы выглядеть не глупее других, а мудрые только улыбаются, чтоб не выглядеть дураками.

Смех заразительнее слез, — не потому ли, что радость разделить легче, чем горе? Один засмеялся, за ним второй, десятый, сотый и, наконец, последний.

Последний смеется особенно хорошо, потому что он не несет никакой ответственности. Он просто присоединяется к большинству: раз все смеются, значит, повод к этому есть, хоть ему, последнему, он и не виден.

Тот, кто смеется первым, всегда рискует: а вдруг повода нет? Приходится самостоятельно отличать смешное от несмешного. А это не так просто: на нем ведь не написано, смешное оно или нет. Рискуешь прослыть человеком без чувства юмора.

Вот почему смех так заразителен: один засмеялся — потому что смешно, второй — потому что смеется первый, а последний — чтоб чего-нибудь не подумали. Этот смеется особенно хорошо.

Но не зря в народе замечено: наиболее заразителен смех, когда смеется начальство. Тут уж нужно не зевать, успеть рассмеяться вовремя. В этом случае самое опасное — смеяться последним.

Курица почтенная птица. Она не смеется, не улыбается и вообще относится к жизни всерьез.

Но ее почему-то не уважают. Говорят, что у нее куриные мозги. А куриными мозгами пороха не выдумаешь.

А зачем нам выдумывать порох? Что, у нас мало пороха? Может, нам как раз и нужны куриные мозги, чтобы больше уже никогда не выдумывать пороха?

Дело не в порохе. Даже в такой благополучной, процветающей пословице, как «денег куры не клюют», курица предстает не в лучшем виде. Денег много, все их клюют, а если курица не клюет, то не потому, что такая честная, а потому, что с куриными мозгами.

Потому она и серьезная: попробуйте куриные мозги рассмешить! А смеется она только над полной нелепостью, над тем, о чем принято говорить: курам на смех.

Вот какая она, курица. Птица не слишком высокого полета.

А ведь когда-то у нее был полет… Она расправляла крылья и летела на все четыре стороны, хотя до четырех считать не умела. Теперь-то она, возможно, научилась считать, но разучилась летать на все четыре стороны.

Да и куда улетать от родного насеста, где у нее и просо, и крыша над головой?

А крылья у нее остались как воспоминание о тех временах, когда у нее ничего не было, кроме крыльев. Ни вкусного проса, ни теплого, насиженного курятника, а только крылья, на которых можно лететь за своей мечтой…

За мечтой о просе, о теплом курятнике…

Никто не помнит смеющимся Гераклита, его помнят только плачущим. Никогда не смеялся Анаксагор, а Мисон, один из семи мудрецов, смеялся лишь в одиночестве, боясь скомпрометировать свою мудрость. Философ Аристоксен, вообще ненавидевший смех, с удовольствием вспоминает, как сограждане застигли Мисона за этим малопочтенным занятием.

Это было как неразделенная любовь: юмор тянулся к философии, а философия от него отворачивалась.

Но в конце концов постоянство было вознаграждено.

Фейербах назвал юмор приват-доцентом философии. Не шутки, не забавы, а философии, одной из самых серьезных наук.

Кто такой приват-доцент? Сейчас это звание уже устарело.

По мнению одних, это был преподаватель, допущенный к чтению лекций, но еще не получивший звания профессора. По мнению других, преподаватель, ведущий необязательный курс. По мнению третьих, это был просто нештатный преподаватель.

К юмору подходят все три определения.

Во-первых, он не имеет профессорского звания (как, впрочем, не имел и сам Фейербах, тоже приват-доцент, так никогда и не ставший профессором).

Во-вторых, курс, который юмор ведет, во все времена считался необязательным.

В-третьих, он нештатный, всегда и всюду нештатный, и перестает быть юмором, едва попадает в штат.

Особенно на высокую должность.

Египетская куртизанка Родопис продавала свою любовь царю за деньги, а Эзопу — за остроумие.

Одни платят остроумием за любовь, другие — любовью за остроумие. И лишь те, кому нечем платить, расплачиваются деньгами.

Если человек отдает душу работе, он творец. Если он отдает душу женщине, он влюбленный. Если он отдает богу душу, он покойник.