Гордон Хафтон - Подручный смерти

Она выбрала кафе на углу той площади, где построили новую автобусную станцию. Я по привычке опоздал, она же пришла еще позже. Вечер был теплый, и я присел на улице за столик под бело-зеленым тентом, заказал кофе и принялся ждать. Я попытался вспомнить, откуда знаю ее голос, но эти сведения отказывались выползать из черной дыры памяти. И я просто ждал. Просидел там больше часа, разглядывая площадь. Заказал еще две чашки кофе. Алое зарево заката постепенно сгустилось в багрянец. Стало прохладно. Наконец я решил, что она уже не придет, подхватил папку с документами и собрался уходить.

И в этот момент кто-то тронул меня за плечо.

– Прости за опоздание… Ты меня помнишь?

Папка выпала из рук. Я обернулся. В ее глазах отражались половинки луны.

– Вот за что я люблю болезни, – заявил Мор. – Никогда не знаешь, что происходит, пока не станет поздно. Болезнь подкрадывается к тебе незаметно, хватает и уже не отпускает. Без лишних церемоний. Она говорит: вот она я, и делай что хочешь. Это честный и вместе с тем подлый способ умерщвления.

Мы стояли на тротуаре перед Агентством. Утро было теплое, ясное, на небе – пара легких дымчатых облачков. «Пир» я надежно припрятал во внутренний карман пиджака. Мор накладывал на мое лицо толстые слои косметики и время от времени хмурился. Он никак не мог добиться удовлетворительного результата.

– А конец все равно один, – ответил Смерть.

– Зато подход другой. В нем ощущается стиль, напряжение. Живцы пьют лекарства, лечатся приборами, делают прививки. Но болезнь всегда побеждает, потому что умеет адаптироваться.

Смерть потер подбородок большим и указательным пальцами.

– Ты когда-нибудь задумывался над смыслом того, что делаешь?

– Нет, конечно. Я слишком занят для этого, – сказал Мор и нанес на мои щеки последний мазок румян.

Из парадного показался Глад с корзинкой, полной еды, и спустился по лестнице. В корзине находились фрукты, сырые цыплята, овощи, пара свиных отбивных и две бутылки воды. Мой желудок свело от голода.

– А для меня что-нибудь есть?

Глад с ужасом посмотрел в корзину, его водянистые рыбьи глаза вылезли из чешуйчатых лунок.

– Нет, – ответил он быстро. – Нет. Это модифицированная еда. Сильнейшее рвотное. Чем больше ешь, тем больше хочется, чем больше хочется, тем больше рвет. В итоге из тела выходит больше, чем заходит.

Я примолк. Мы неловко посмотрели друг на друга, затем Глад, пошатываясь, двинулся к своему черному «форду-фиесте». Поставил корзинку на задний бампер и покачал головой.

Смерть поинтересовался, у меня ли пакет, я ответил, что да. Мор повторил вопрос, я повторил ответ, после чего мы втроем забрались в «метро». Я сел на заднее сиденье. Машина сорвалась с места, взвизгнули шины, и раздалась мелкая галечная дробь. Смерть не глядя вылетел на боковую дорогу, с ревом понесся в гору и на 60 милях в час при положенных тридцати обогнал три машины. Мы помчались к городу на 80-ти, проскочили мимо трех сонных полисменов, затем Смерть резко затормозил и искусно припарковался у кафе, где стоянка была запрещена. От Агентства мы проехали не больше полумили.

Когда он вышел из машины, я спросил, почему он так неосторожно водит.

– Я бессмертен, – ответил Смерть.

С кафе «Иерихон» у меня связано много воспоминаний. Именно здесь после трех коротких лет закончилась моя первая любовь, и именно здесь происходили ключевые события всех отношений, которые я завязывал после своего срыва.

Они для меня всегда начинались из безопасного положения внутри панциря легкого юмора и светской беседы. Сидя за чашкой кофе, мы болтали о всяких пустяках – о чем угодно, только не о наших чувствах. Без эмоций нам ничто не угрожало. У нас было будущее.

Но эмоции нельзя долго сдерживать, и в наши разговоры просачивались капельки чувств, они превращались в струйки, а затем и в потоки. Так началась вторая стадия отношений – период риска. Мы начинали соревноваться, кто лучше выразит свою любовь и восхищение, использовали при этом все мыслимые и немыслимые слова, идеи, формулы, теории и понятия. Эти чувства были столь сильны, что любая мелочь в поведении партнера превозносилась до уровня смысла жизни – и смерти. Самые невообразимые фантазии становились проверкой нашей любви.

Но вскоре я чувствовал, что вне панциря уязвим. Понимал, что чем полнее раскрою свои чувства, тем больнее будет разрыв. Поэтому я быстро переходил в третью фазу – искал пути к отступлению. Пустяки начинали меня раздражать, фантазии мои становились чересчур требовательными, из речи исчезали добрые слова. Атмосфера наших отношений постепенно становилась затхлой, и я снова прятался в своей оболочке.

Так моя жизнь превратилась в повторяющийся кошмар.

Изнутри кафе оказалось, в основном, таким, каким я его запомнил. В узком пространстве вокруг барной стойки расположилось чуть больше десятка полированных деревянных столиков. Полумрак оттеняли встроенные в потолок маленькие яркие лампочки. На стенах висели картины местных живописцев. За столиком у окна я сидел, наверное, тысячу раз или больше. Два года перед смертью я заходил сюда каждый вечер после работы. Но сейчас меня, конечно, никто не узнал. Живые мертвых почти не замечают, а зомби привлекают внимание не больше, чем их собратья под землей. Мы ничего не делаем, ни к чему не стремимся, ни на что не влияем – поэтому нас благополучно игнорируют.

Смерть заказал кофе у стойки, и я представил, что на ней до сих пор остались отпечатки моих локтей.

– Кто-нибудь прихватил Жизненное Досье? – спросил он.

– Без него обойдемся, – заверил Мор. – Я его просмотрел на ночь. Подробности – вот тут, – он постучал пальцем по виску.

– Кто у нас сегодня?

– Пара. Он: двадцать лет, среднего роста, темные волосы, в очках. В общем, ботаник-псевдоинтеллектуал. Она: на год старше, ниже ростом, крашеная блондинка, по неведомой причине ловит каждое его слово. О вкусах данных нет… Болезнь вручается ему, он заражает ее, и они распространяют ее дальше. – Он улыбнулся. – Да, спасибо, я буду эспрессо.

Оба, как по сигналу дистанционного пульта, посмотрели на меня.

– Капуччино, – сказал я.

Я сам выбрал свой любимый столик. Напротив, храня полное молчание, сел Мор. Видимо, он о чем-то серьезно размышлял, пока Смерть дожидался кофе. На улице толпились люди, море мягких тел, хаотически движущихся, снующих, точно муравьи. Я смотрел на них, и меня охватила ностальгия. Страстно захотелось быть таким же здоровым и румяным, как они. Вспыхнуло воспоминание о новизне и свежести человеческого существования. Я завидовал их жизни, их целостности и даже смертности… Правда, ненадолго. Мои размышления прервал Мор.