Геннадий Емельянов - Пришельцы

    - Птичка божья на гроб опустилася и, чирикнув, исчезла в кустах, - пропел спитым голосом Лямкин и поперхнулся, огурцом, зашелся кашлем, вздрагивая, из его глаз горохом посыпались слезы. - Пора завязывать! - сказал Лямкин, отирая лицо ладонями, от которых пахло табаком. - Здоровье мое подпорчено основательно, -товарищи! - Он ни к кому, собственно, не обращался и готов был подробно, побеседовать с самим собой, но тут заметил, что кет присед на передние лапы, зад его сделался плоским и вытянулся, будто резиновый, хвост вился, будто струйка дыма, вспугнутая чьим-то дыханием, в глазах кота, выпуклых, сверкал пещерный огонь.

    - Ты почему это вызверился, харя? - удивился Лямкин, глядя на кота, и тут догадался, что хрупкая жизнь трясогузки в опасности, потому что зверь нацелил роковой свой прыжок именно на птичку. - Не дам! - запротестовал Лямкин решительным тоном и не успел ничего предпринять: Васька прыгнул вниз с раздирающим душу воем, будто собрался терзать по крайней мере быка, поскользнулся на мокром, упал на бок, прокатился по траве порядочное расстояние вскочил, сделался горбатым и зашипел, как змея. Трясогузка вроде бы между прочим перепорхнула на другую бодулину, чуть дальше, и бесстрашно уставилась на кота, качаясь: ты что это, толстяк, суетишься, с кем это в ловкости тягаться вздумал? Кот стряхнул с лап воду и подался назад с видом бездельника, пошутившего не совсем удачно, сел рядом с хозяином и зевнул, растопырив усы, и стал вылизывать грязь с загривка.

    Никита обратился к Ваське с назидательной речью:

    - Ты, лапоть, потерял форму рядом с человеком, ты уже не добытчик, а так - эскимо на палочке и захребетник. Ты меня слушай, я неглупый вообще-то, жизнь моя не задалась, конечно, но то уже другая сторона медали. А на птичку ты зря навалился - в ней душа трепещет, не как-нибудь. Ду-ша! - Последние слова Никита произнес с особой выразительностью, проникаясь сам значительностью мысли, сказанной вслух, но кот, закормленный до тупости, дремал сидя и даже вздрагивал, клонясь вперед, будто ехал в трамвае, тогда Лямкин плюнул и оборотил взор свой на корову, стоявшую на улице близко от калитки, сквозь штакетник был виден ее глаз, темный и большой, как лямкинская тоска. Никита подошел к забору и почесал, промеж рогов корову, от которой веяло печным теплом и домашностью. Шерсть там была нежная и курчавая.

    - Как хорошо=то, господи! - воскликнул Лямкин, на него вдруг, подобно горному обвалу, упала жалость ко всему сущему, явилось ощущение, что в его лице природа имеет мессию, вселенского и непримиримого защитника, адвоката Добра, подмостками для которого является планета Земля. Груз ответственности, взятой теперь же, давил, и Никита налил в стакан граммов сто на глазок, выпил водку единым духом, силком затолкал в рот огузок соленого огурца. Корова загудела, будто пароход, отчаливающий а небытие, густо, и безысходный этот звук висел и стелился долго тек как медленная река, пока не потерял силу. Никита встал, приосанился, потряс сжатым кулаком над головой, закричал, притопывая калошами, надетыми на босые ноги:

    - Я знаю свое предначертание!

     Доярка Варя Бровкина, нерегистрированная жена Лямкина, на удивление свое, придя с работы, не застала никакой компании - в доме была церковная тишина. Никита сидел за обеденным столом в горнице, обложенный бумагами, и грыз карандаш с выражением полной отрешенности,, он смолчал, когда Варя с ним поздоровалась. Некстати вдруг прозвенел будильник, поставленный на половину шестого, тут Лямкин вскинулся:

    - Пришла.

    - Пришла вот.

    Возле супружеской кровати стоял раскрытый чемодан, весьма обшарпанный (с этим чемоданом Лямкин явился под, Варину крышу), в том чемодане рыхлой горой лежали исписанные листы. Варя взялась рукой за сердце:

    - Уезжаешь разве?

    - Нет, не уезжаю. Потом, может быть...

    - И куда же?

    - Что - куда?

    - Поедешь-то?

    - Я знаю свое предначертание, я понесу отныне свой мученический венец.

    - Ага, - кивнула Варя и села на табуретку возле порожка, как чужая.

    Когда у нее спрашивали знакомые бабы, чего она нашла в этом худосочном и зряшном мужичонке (имелся в виду Лямкин, конечно), она не могла ответить на этот вопрос с полной очевидностью: не скажешь же любопытным соседкам, что Никита беспрестанно удивляет ее поступками, которые она не может объяснить, исходя из своих представлений об этом мире и о людях, населяющих его. Лямкин, например, склонен был смеяться, когда другие собирались плакать, и, наоборот, окатывался яростью, когда все другие склонны были смеяться, он не ценил деньги, свои - особенно, не мечтал о легковом автомобиле, сердился, когда Варя покупала ему - рубашки, он читал много книг, в благодушном настроении, случалось, целыми вечерами говорил стихи, которые Варя воспринимала лишь отчасти, но трогали они ее обязательно и до самой глубины ее восприимчивой натуры.

    - Сегодня поутру я, Варюха, осенился!

    - Ага, - ответила она опять, часто мигая и не поднимаясь с табуретки.

    - Водка есть у тебя?

    Она кивнула с облегчением: разговор, славу богу, ложился в привычное русло.

    - И. на стол собери: повод есть для торжественного ужина в кругу, так сказать, семьи. Бога нет, - заявил Никита, - В том смысле и виде, в каком представляют нам его клерикалы, но есть, похоже, некий высший разум, и все мы в его власти! Помидоры солёные есть у нас? Достань, пожалуйста, я до них не охотник, но смотрятся они в тарелке прелестно. Так о чем же это я? Рюмки не надо, из стаканов пить самое подходящее. Для чего я воскрес? Мое воскресенье было предначертано, и утром я осенился.

    Варя присела к столу с осторожностью, смотрела она на сожителя, неуверенно улыбаясь. Никита был всклокочен, волосы на его голове были мокры и нечесаны (недавно умывался), борода примята, рысьи его глаза блестели, как у больного.

    "Стронулся! - испугалась Варя. - На почве алкоголя и переживаний. Тут любой стронется - на том ведь свете побывал!" Она все хотела обспросить его насчет того света, но стеснялась задавать на эту тему вопросы.

    - Ты мне не поверишь, конечно, - сказал Никита весьма торжественно и посмотрел на свет водку в граненом стакане, вознеся его к самой лампочке. - Не поверишь, но вот эта бутылка, что стоит на столе, - последняя в моей жизни: с этого часа (Лямкин поглядел на будильник) - ша, сухой закон с этого часа. Всенепременно! Мне тридцать три года, и есть еще шанс послужить народу. Я задумал поэму, будет она называться "Земля". Это будет поэма философическая и многоплановая. Воспрянем же и оглядимся, пока не поздно, дорогие вы мои и глупые. Ты налей себе, Варюха, - момент наиважнейший. Да в стакан лей. Вот, ты - умница. И почему ты меня не гонишь, Варюха?!