Михаил Тырин - Дети ржавчины

–  Какая ерунда? – прервал я его.

–  Да ну… Полная чушь. Не хочу и рассказывать.

–  Петя, это важно.

–  Ну хорошо, хорошо, – он сделал мученическое. лицо и закатил глаза, словно бы с трудом вспоминая. – Снилось, будто идем мы с тобой… или не с тобой – не помню. Одним словом, идем по траве, по полю. Впереди – деревня. Красивая такая, домики уютные, крепенькие – как игрушки. Идем, а сзади семенит какой‑то… Мне почему‑то показалось, японец. Маленький, чернявенький, в белом халате. Бежит, хватает за руки, норовит что‑то сказать. Я отмахиваюсь, прибавляю шагу, а он не отстает. Наконец забегает вперед, руки расставляет, и мы, так и быть, останавливаемся. И тут… Я не очень понял, как это получилось… Он, этот японец, как будто бы берет за край деревни – и отодвигает в сторону. Словно шторы отдернул, представляешь? А там – за этими «шторами» – рычаги, пружины, шестеренки – чего только нет! Ну… собственно, и все.

–  М‑да… – только и сказал я.

–  Я же говорил – чушь, – виновато развел руками Петька. – Но это только цветочки. Я после такого дела проснулся, минут пять провалялся, удивленный, – и опять уснул. Самое‑то жуткое утром началось. Помнишь, у меня дома целая стенка фотографий? Еще от бабки с дедом остались. Я просыпаюсь, смотрю на одну. Там мой дед с тремя офицерами. Они тогда в Праге были, после войны. Всю жизнь смотрел на эту карточку, привык к ней, как к обоям. А тут вдруг что‑то во мне дрогнуло. Зову свою маманю с кухни и спрашиваю: вот этого майора, слева от деда, Николаем зовут? Она говорит, да, дядя Коля. Она ведь тоже с дедом в Праге жила, он там долго был и всю семью туда перевез. Матери моей тогда лет четырнадцать исполнилось, она всех дедовых друзей помнит.

–  Петя, – не выдержал я, – все‑таки что странного в том, что дедушкиного товарища звали дядей Колей?

–  Да странно то, что я об этом знаю! Я ведь вживую не видел его никогда. Ты дальше слушай. Я с матерью утром полчаса перед этими фотографиями стоял. Там масса людей, про которых я никогда ничего не знал, не спрашивал, потому что они мне были неинтересны. И вдруг выясняется, что я про каждого что‑то знаю! У одного дочка завмагом стала, другого машиной задавило, третий дом какой‑то продал… Скажи, откуда это взялось? А ведь это еще не все. Отошел я от фотографий, двинул на работу, а в голове – то одно, то другое. Столько всякого мусора в мыслях, ты себе не представишь…

–  Мусора, говоришь? Ну почему же? Представлю.

Петька пристально посмотрел на меня.

–  А ну, выкладывай, – велел он.

–  Может, сначала ты договоришь?

–  Собственно, я уже договорил…

Я кратко поведал Петьке о своих видениях. Рассказал все честно, ничего не утаивая. Даже про ночные слезы не умолчал. Он слушал меня, и было видно, что надежд разобраться по горячим следам остается все меньше. Все только запуталось.

–  Мы серьезно влипли, Олег, – сказал он.

–  Это неизвестно, – я покачал головой. – Надо еще разбираться.

–  Все известно! Ты хоть понимаешь, что мы немедленно должны обо всем доложить начальству?

–  Доложим. Не первый раз. Сделают нам тесты, экспертизы – на амнезию, на шизофрению, на еще какую‑нибудь дрянь, разберутся, что опасности мы не представляем. Лично я никаких других изменений в себе не чувствую.

–  Нет, Олег, ты так ничего и не понял. Скажи, ты согласен, что после того, как это ершовское чудище ударило нам по мозгам, у нас открылось какое‑то шестое чувство? Ну посуди сам – раз я по фотоснимкам могу определять имена и биографии…

–  Ты – да. А что со мной – еще неясно.

–  Да все тут ясно, Олег! Знаешь, кто теперь мы с тобой? – он даже понизил голос. – Мы – аномалы! Дошло?

–  Аномалы… – я словно бы попробовал это слово на вкус. Вкус показался горьковатым.

–  Именно! Мы не можем оставаться штатными экспертами Ведомства. В лучшем случае – консультантами, внештатниками, – продолжал Петя. – Отныне мы с тобой – все равно что следователь с тремя судимостями.

–  Нет, подожди, не торопись, – попытался протестовать я. – Может, это временно. Может, оно как‑то…

Петя фыркнул.

–  Не веди себя, как чуть‑чуть беременная девушка. «Может быть, оно рассосется» – ты это хотел сказать?

–  Петя, – я попытался его успокоить, – давай не будем пока ничего докладывать. Давай сами попробуем разобраться.

–  Да? И как ты думаешь разбираться?

–  Не знаю еще. Надо думать. Ты сам‑то как считаешь, что это? Гиперзрение, сенсорная память… что?

–  Нет, Олег, – Петя вдруг стал сосредоточенным и спокойным. – Это не сенсорная память. Это остаточная структурная память.

–  Структурная… – начал было я, и тут же екнуло сердце. – Как ты сказал?!

–  Видишь ли… Я заметил, что не только фотографии вызывают у меня разные мысли и догадки. Пока еще разобраться трудно, в голове мешанина… Дело в том, что я вспоминаю даже те события, в которых мои родители не участвовали, и никаких предметов, связанных с ними, у нас нет. Эти вещи происходили до того, как они родились. Мне сдается, что, покопайся я еще в своих мозгах, вспомню и царя‑батюшку, и ледовое побоище, и еще бог знает что. Я вспоминаю то, что видели и помнили все мои предки, понимаешь?

Петя говорил, не замечая, что я уже не очень‑то его слушаю. Я стоял, вцепившись пальцами в ограждение крыши, и безучастно смотрел в какую‑то далекую даль, которую не разглядишь ни с одним телескопом.

–  Петя! – я повернулся и невольно схватил его за пиджак. – Послушай меня, Петя, если ты вспоминаешь и войну, и царя, и татаро‑монгольское иго, то что тогда со мной? Что вспоминаю я, ответь мне!

Петр запнулся на полуслове и замер с открытым ртом. До него дошло.

ДОЗНАНИЕ

Не знаю, сколько бы мы простояли, глядя друг на друга, если б на крыше не появился Виталик Седых – эксперт из дежурной смены. Вид у него был утомленный, галстук расслаблен.

–  Еле вас нашел, – сказал он. Заметив, что мы пребываем в неком странном оцепенении, он слегка встревожился. – Вы чего, ребята?

–  Ничего, – медленно проговорил Петя. – Просто… разговариваем.

–  Понятно, – Седых почти успокоился. – Вы еще не в курсе?

–  О чем ты?

–  Значит, не в курсе… Внештатник ваш… этот… Гришаня. Руки он на себя наложил.

–  Что?!! – мы с Петром так резко развернулись, что Виталик невольно попятился.

–  Я только что оттуда, – сообщил он. – Страшное дело. Он разбил себе голову о батарею. В квартире такой кавардак, словно стадо носорогов в жмурки поиграло. Он рехнулся, это точно.

–  Как рехнулся? – проговорил я. – Слушай, а это точно, что он… сам?

–  Абсолютно, – махнул рукой Седых. – На криминал первым делом проверили – и мы, и потом милиция… Дверь изнутри на два замка закрыта. Все чисто. Он сам это сделал.