Сергей Снегов - В мире фантастики и приключений. Выпуск 8. Кольцо обратного времени. 1977 г.

— У них будут машины? — ядовито поддел идеолог. — Но почему они должны употреблять их именно так, как хочется вам? В нашем прекрасном королевстве, мне кажется, машин тоже немало.

Он закашлялся. Глориа открыла сонные глаза:

— Приехали?

— Едем. Спи.

У хозяев действительно была политическая программа. "Что-то вроде партии народной обороны", — припомнил Жиль. Машин в королевстве было больше чем достаточно. Пять лет назад конда захватила власть, и тогда армия и полиция дружно это продемонстрировали: сорок часов подряд по улицам столицы, грохоча, двигались ощерившиеся орудиями сверхбронированные "кашалоты". И все телестанции страны транслировали это на всех диапазонах. Голос Тиктона перекрыл мысли:

— Утопия — это любая общественная формация, которая не обеспечивается самодействующим экономическим механизмом. Механизм — это система отношений в государстве, автоматически обеспечивающая выполнение того учения, которое вы кладете в основу. — Он говорил, все убыстряя темп, пересыпая свои определения, как пересыпают желтый песок на пляже — из ладони в ладонь, с удовольствием, любуясь: — Например, капитализм. Каково его основное кредо? Процветание частной инициативы, не так ли? И это процветание обеспечено всей капиталистической системой, происходит внутри формации как бы само собой. Потому капитализм — не утопия. Подлость, может быть, но не утопия… Вот вы найдите такой же точный механизм, чтоб обеспечивал право на творчество. Тогда мы поверим, что в вашей стране никого не подавляют. А иначе… Иначе, профессор, рано или поздно у вас там тоже появится конда.

— Вы коммунист? — негромко спросил ди Эвор.

Автобус опять тряхнуло.

Именно в этот момент Жиль заснул окончательно. Потому что сразу же, непосредственно после своего последнего тихого вопроса, профессор оказался висящим под потолком. Он висел под потолком, будто приклеенный к нему одной ногой, по подбородку его стекала жирная отвратительно рыжая подлива, а в руке он держал нож с отточенным острием. Нож был хорошо наточен. Жиль видел светлую полоску у края и знал — предназначен нож для него. Профессор отделился от потолка, парил, снижался… Жиль хотел вскочить, убежать, но не мог: навалившись на него, придавив его собой, на его груди лежала Глориа: она была неожиданно тяжелая, душная, у нее были яркие фиолетовые глаза, и она смеялась, смеялась, смеялась, как не смеялась при нем никогда — тонким серебряным смехом…

Их разбудили, когда рассвело. Автобус стоял у какого-то забора. От окон тянуло холодной сыростью. Лицо у Гло было отекшее, потемневшее изнутри, но глаза такие же фиолетовые.

— Ты мне снилась.

— Отстань.

У профессора заметно отвисли щеки. "Ах да, — вспомнил Жиль, — ведь уже среда. Во второй половине дня он начнет сдавать при всех обстоятельствах". Эта мысль принесла облегчение. Кружилась голова, от жесткой спинки кресла болела шея, но мысль о скорой старости ди Эвора была неожиданно приятна… "Этого еще не хватало!" — Жиль мотнул головой. Знакомое чувство вдруг возникающей сперва легкой, почти не существующей неприязни — так начинались все тяжелые разрывы Жиля. Слабое чувство чисто физической неприязни… Впервые это случилось с ним лет в тринадцать и относилось к маме, к молодой еще, очень изящной маме. Он был привязан к ней болезненно и, наверное, немного истерично. Особенно важен был звук ее голоса, чуть глухой, суховатый, и запах — смесь духов и лекарств (так пахнут женщины, работающие в больницах, от этого запаха у Жиля до сих пор сжимается горло). В дни ее больничных дежурств он вбегал в ее комнату и долго, закрыв глаза, нюхал подушку… А в тринадцать лет он увидел однажды следы желтка на ее губах… Конечно, связь с матерью не порвалась, с годами, вернее с десятилетиями, мучительное отвращение стерлось. Но и до сих пор, когда она его целовала, он украдкой обтирал ладонью щеку. Потом такое же повторилось с женой, окончилось, конечно, бракоразводным процессом. Потом, перед самым отъездом из Ирпаша, Жиль ощутил такое по отношению к другу детства. Скорее всего, это было отклонение от нормы. "Психические отклонения у телепатов должны наблюдаться безусловно. Природа должна брать плату за удовольствие, это вполне в ее духе. Хотя телепатия — удовольствие весьма сомнительное", — размышлял Жиль, надевая пальто, поплотней завязывая шарф.

От предместья, куда их привезли моряки, ходил как будто троллейбус.

"И все-таки причины внезапного, как будто необъяснимого отвращения должны быть: отклонения в психике имеют скрытые корни, другое дело — попробуй-ка их извлечь. Ну что такое самоанализ? Игра с самим собой в "холодно — горячо"… В чем корни моей неприязни к профессору? Надвигающаяся по четвергам тупая старость? Холодно. Зависть к славе, к научной бесшабашности? Может быть, теплей. Тат Исканди? Фиолетовые глаза Гло? Почти что тепло. Запесчаная страна?.."

Им нужно было появиться в институте. Хотя бы на час. Они и появились: Жиль и ди Эвор. И теперь сидели в библиотеке, перелистывали журналы в ожидании момента, когда можно будет тихо встать и ехать домой отсыпаться. Мысли в голове Жиля двигались вяло; впрочем, он уже привык: так вот сонно, нехотя они ворочались там уже третьи сутки. Жиль принадлежал к людям, которым необходим хотя бы шестичасовой сон. Ди Эвор же, видимо, легко обходился простой дремотой: он был бодр, напевал что-то себе под нос.

Профессор напевал что-то бодрое. И это бодрячество раздражало. Оно будто подчеркивало, что, если на машину напал действительно Советник, институт в любой момент мог стать для них мышеловкой. Во всяком случае, для самого Эвора. Жиль с раздражением рассматривал полуулыбку шефа, его обращенные вовнутрь улыбающиеся глаза… "А может быть, отвращение рождается от предчувствия?" Эта мысль всплыла вдруг на фоне очень знакомого мотива, вернее речитатива. Он приподнялся, прислушался:

Это мурлыкал профессор.

У Жиля зашумело в ушах, заломило затылок — самое основание позвоночника, там, где он поддерживал невероятно отяжелевшую голову… Вот оно что! Вот почему Ани звонит в последнее время так редко…

Одним прыжком он очутился возле профессора. Эвор был выше ростом, шире в плечах. Там, в Запесчаном порту, он был бы, наверное, даже моложе Жиля… Но сейчас он стар… Это соображение удержало руки и в последний момент Жиль с сожалением остановил себя, схватив шефа лишь за лацканы… Он схватил его за лацканы пиджака, дернул на себя:

— Вы… вы близки с Ани Дапапос, профессор?