Владимир Дрыжак - Кесарево сечение

– О, как далеко зашел процесс! – произнес Бодун и обратился ко мне: – Как вы в своем ведомстве терпите такую неуравновешенную личность?

– Да вот терпим, – сказал я. – А куда прикажете деваться? Он – "гений, парадоксов друг". А у нас строгая норма: один гений на сорок бюрократов.

– Неужели такая большая потребность в гениях? Кем же вы ее закрываете?

– Такими вот, и ему подобными. Всех других вы переманили к звездам. Наша цивилизация под угрозой! Да, Василий?

– При нынешнем подходе к проблемам, ей, безусловно, кердык, – заявил Вася безапелляционно.

– А что такое "кердык"? – Бодун завертел головой.

– Кердык – это синоним печального конца, – пояснил я. – Что-то из восточной мистики.

– Мы отвлеклись, – предупредил Вася. – Теперь моя очередь общаться с виртуальным Гирей. Я желаю с ним обсудить проблемы конца нашей цивилизации.

– Бог мой, – подумал я вслух, – ведь это второй Сюняев! И чем дальше, тем больше усиливается сходство…

– Минуточку, – Бодун поднял палец. – Мы не договаривались на два сеанса. Мой, пока еще персональный, Гиря может не пожелать контактировать вторично. Он и меня посылает ко всем чертям, если я не несу ему новую информацию. Общефилософские проблемы он не желает обсуждать принципиально.

– Бюрократизм! – Вася изобразил на лице отвращение. – И здесь бюрократизм. Как все это пошло и мелко… Хорошо, согласовывайте мой визит. "Я многое терпел, стерплю и это оскорбление. Но вы… Но вас отныне я больше не люблю, в душе моей погасла искра. А в сердце… Там лишь хлад и мрак, и вечная зима…"

– О! – произнес Бодун, цепляя присоски к вискам. – Если это импровизация, то весьма недурно…

Пять минут спустя, он вернулся в реальность и протянул присоски Васе.

– Петр Янович возражал, но я попросил, как о личном одолжении. "Ведь оба мы поэты, не так ли, мой юный друг. Но вы… Вы – Моцарт и Сальери в одном лице. Ах, нет, не говорите "нет"!"

– "О, чернь! Толпа, скажи, зачем толпишься ты?!", – магнетическим голосом продекламировал Вася, гордо задрал подбородок, принял чопорный вид, нацепил присоски закрыл глаза да так и застыл с чопорным лицом. Потом губы его слабо зашевелились.

– Процесс пошел, – сказал Бодун потирая руки. – Результаты воспоследуют.

Судя по всему, наш визит ему очень сильно развязал руки, и приподнял настроение. Мы помолчали. Вася продолжал шевелить губами. Надо полагать, виртуальный разговор набирал обороты.

– Все же это не укладывается в моей голове, – сказал я чтобы как-то заполнить паузу. Ведь этот ящик должен где-то черпать энергию.

– Вероятно так. Но, во-первых, энергетические затраты могут быть совершенно ничтожны. А во-вторых, вы заметили, что я сначала надел присоски, а потом вложил камешек. Возможно, что ящик использует энергию того кто к нему подключился. Калуца, например, полагал, что основные процессы происходят в мозгу, а ящик так, прилада. Асеев же считает, что ящик содержит элементы виртуальной среды. Я думаю, что прав Калуца, потому что когда снимаю присоски, мой виртуальный Гиря перестает быть. Мы с ним это проверили.

– Но он запоминает все, что с ним происходит?

– Да. Вероятно, информация как-то перегружается в камешек. Но виртуальный Гиря существует только в то время, когда присоски у кого-либо на висках.

– Активировать ящик можете только вы?

– Этот – только я. Он на меня настроен.

– А как снимается настройка? Или это уже навсегда?

– Нет. Как-то она снимается, но как – я пока не знаю. Это всегда делает Асеев самолично. А когда он меня настраивал, я ничего не понял. Очень похоже на действия шамана. – Бодун улыбнулся. – Кроме шуток.

– Что, с бубном бегал?

– Нет, так далеко он не продвинулся, но было интересно.

Я помолчал и таки задал вопрос, который вертелся на языке:

– А вас могут принудить активировать ящик?

Бодун как-то странно на меня взглянул и бросил:

– Нет.

– Вы это проверяли?

– Я – нет. Но другие проверяли. Одного даже сожгли на костре. У ящиков долгая история. Какие-то из них попадали в очень грязные руки. Но ящик умеет оценить состояние субъекта, который его пытается активировать. И того, который с ним работает в данный момент. Вы заметили, что первым присоски надел я, то есть тот, на кого он настроен? Без этого вы не могли бы им воспользоваться. И ни с каким другим камешком, кроме камешка Гири, он сейчас не активируется.

– Ну а, допустим, Вася снимет присоски, я выхватываю острый нож, приставляю вам к горлу, и мы вдвоем эскортируем вас к Гире. Сам Гиря присоски не одевает, но их одевает Сюняев, и… так далее.

– Во-первых, я скручу вас обоих с ножом или без ножа. Хотя, – Бодун критическим взором окинул мою фигуру. – Это, пожалуй, спорно…

– Да я и не собираюсь с вами спорить! Я просто обрисовал некую гипотетическую ситуацию.

– Ну так и я обрисовал гипотетическую, – невозмутимо сказал он. – Я ведь вижу, что никакого ножа за пазухой у вас нет, как, впрочем, и намерения им воспользоваться, если он таки есть. Что касается описанной ситуации, то я в нее не попадал. Допустим, она реализовалась. Но там, внутри ящика, и даже, возможно, у вашего приятеля в голове, сейчас сидит Петр Янович Гиря, а не кто попало. Как вы думаете, захочет он общаться с кем попало? Кого попало мы на камешки не записываем. И те, кто это делал до нас, тоже были, в общем, люди приличные. Они старались не связываться с патологическими личностями… Кстати, у реального Петра Яновича даже сейчас есть тысяча и один способ меня схватить, скрутить и вытрясти содержимое. Но он этого не сделал. Не знаю его мотивов, но, думаю, он понял, что это даже не бесполезно – это попросту бессмысленно. Ничего он из меня не вытрясет, потому что ничего такого особенного во мне нет. И уж тем более, ничего не вытрясет из этого, или какого другого подобного ящика. Современный уровень нашей науки и технологии этого сделать не позволяет. При любых грубых попытках воздействовать на него извне ящик просто самоликвидируется. Не я вам говорю. Это констатировал Калуца еще двенадцать лет назад. Вот если бы Гиря потряс Калуцу, может быть что-то бы вытряс. Но и этого он не делал. Почему? Да потому что не знал, что будет делать со своей добычей. Калуце Гиря доверял. А вот когда Калуца умер, Гиря всполошился, потому что не знал, к кому в руки попало то, что содержалось в голове Калуци, и попало ли к кому-либо вообще… Вы что же, думаете, мы всю эту секретность и подпольность развели для пущей романтичности предприятия? Смешно!.. Мы приняли элементарные меры предосторожности от административных дураков, которые склонны вот так приставить нож к горлу и орать: "Ну-ка выворачивай карманы. Что это у тебя там? Где взял? Кто разрешил брать?"…