Сергей Галихин - Эра Водолея, или Каждый имеет право знать [СИ]

Когда Яншин ушел, Шваркин подошел к столу, снял трубку с телефонного аппарата и попросил вызвать Чуева. Через десять минут санитар постучал в дверь и, получив разрешение, ввел пациента. Кивком головы Шваркин отпустил санитара. Тот развернулся и вышел из кабинета, плотно закрыв за собой дверь.

— Садись, Моисей.

— Спасибо, Владимир Ильич, — сказал Чуев, усаживаясь на предложенный стул. — Уже месяц сижу.

— Сидят в тюрьме, а ты лежишь в больнице, — многозначительно сказал Шваркин. — Здоровье у тебя слабенькое, психика пошаливает… Ну да ладно. У меня к тебе просьба. Тут у нас есть один пациент… с памятью у него плохо. Так-то он мужик головастый, а вот что было до вчерашнего утра, не помнит вообще. Естественно, не понимает происходящего вокруг. Не знает, как пользоваться информационным автоматом, как делать покупки, как найти работу…

— Ну а я здесь при чем? — не понял Чуев.

— Ты расскажешь этому сумасшедшему все, что он спросит.

— С какой это радости?

— По доброте душевной, — повысил голос Шваркин. Профессор посмотрел на Чуева так, что тот все понял без слов.

— В принципе ты можешь отказаться, — продолжил Шваркин. — Тем более что твое здоровье, как я уже сказал, оставляет желать лучшего. Тебе еще лечиться и лечиться.

— Цивилизованному человеку не пристало разговаривать с позиции силы, — нравоучительно заметил Чуев. — Что за манеры! Угрожать беззащитному человеку — это гадко!

— Это кто здесь беззащитный? — усмехнулся Шваркин. — Человек, взорвавший вычислительный центр госбезопасности в Зеленограде? Или, может, участник июньского мятежа? Я бы даже уточнил: один из организаторов июньского мятежа. Подумать только… Прошло всего двадцать лет… За двадцать лет идеолог новой революции превратился в примерного гражданина и смиренного послушника. В это трудно поверить. Ты часом на постриг не готовишься?

— Все беды человечества от насилия, — вздохнув, сказал Чуев. — Еще Джим Моррисон говорил: «Мир хочет трахаться и убивать».

— Два основных инстинкта зверя-хищника, — равнодушно подметил Шваркин. — Что тебя в этом не устраивает?

— Что очень часто эти понятия смешиваются. Секс переходит в насилие, а насилие доводит до экстаза.

— Дядя Юра… Я тебя очень прошу… Пожалей меня, — вздохнул Шваркин. — Устал я сегодня. Продолжим эту философскую дискуссию в следующий раз. Значит, так… тебя выпишут вместе с Зубковым. Предложи ему сходить куда-нибудь, расслабиться. Кстати, он тоже не любит коктейли и тоже работает в газете. Расскажешь ему все о нашем общественном строе. Что у нас хорошего, что плохого. Как… в общем, все, что спросит.

— Мне нечего ему рассказывать.

— Ты думаешь, что есть что-то, что мы про тебя не знаем? — осторожно поинтересовался Шваркин.

— Нет.

— Ну вот видишь, тебе нечего бояться.

Чуев надулся как мышь на крупу. Он понимал, что отвертеться от уготованной ему роли невозможно.

— Кто он? — спросил дядя Юра.

— Больной человек. Помочь больному — святое дело.

— И когда нас выпишут?

— Сегодня к вечеру. Жить ему есть где. Кстати, квартиру ему поменяли, переселили поближе к тебе. У него желтая карточка второго уровня. Так что моя просьба ничем тебя не обременит. Ну разве что свободного времени немного отнимет. Как я говорил, соображалка у него работает превосходно. Он только не понимает, в каком мире живет. Амнезия. Оставишь ему свои координаты, любезно предложишь звонить, если что. Время от времени будешь отвечать на его идиотские вопросы: что это такое и для чего. Зато я на время забуду, что ты есть в моей картотеке.

— А по мне хоть каждый день вспоминай.

— Это не ответ. Чуев молчал. Шваркин терпеливо ждал, когда он примет решение.

— Хорошо. Я согласен.

— Только не говори ему, что я тебя заставил это сделать.

— Хорошо.

— Все. Свободен. Можешь собирать вещи. Документы на выписку сейчас оформим.

Шваркин снял телефонную трубку и начал неторопливо набирать номер. Чуев встал со стула и направился к выходу.

— Мария Федоровна? Шваркин говорит. Готовьте на выписку Чуева и Зубкова. Павел Егорович принес бумаги?..

Чуев закрыл дверь и продолжение разговора уже не слышал. Санитара у дверей не было. Он прошел по коридору до лестницы, спустился по ней и вышел на улицу. День клонился к вечеру. Чуев поднял глаза вверх и посмотрел на облака, плывущие по небу. Раз в год его, как и многих в этой стране, направляли в психиатрическую клинику на обследование. Тех, кто не представлял опасности для государства, а следовательно, и для общества, через три-четыре недели отпускали домой. Если у врачей в погонах возникали сомнения, то обследование продлевалось еще на месяц. И так до полного выздоровления. Закон не оговаривал максимального срока пребывания в клинике. Все решал лечащий врач.

«Интересно, чего это вдруг меня заставляют нянчиться с каким-то придурком? — думал Чуев, поднимаясь по лестнице в свое отделение. — Может, Шваркин просто решил поиздеваться надо мной? Да нет, чушь собачья. Я не обязан ничего делать. А все-таки интересно, кто он, этот больной».

В пять часов вечера Зубков сидел в кабинете Марии Федоровны в одежде, в которой его привезли в больницу. На столе перед ним лежала желтая карточка с двумя тонкими поперечными полосками черного цвета.

— Эта карточка, Константин, заменит вам и кошелек, и паспорт, — объясняла Мария Федоровна. — Постарайтесь ее всегда носить с собой. Костя взял в руки карточку и повертел в руках.

— Зубков Константин Михайлович, — прочел Костя. — А фотография откуда? Да еще и палец?

— Вас к нам из милиции привезли…

— А-а-а… Понятно.

— Правильно, — подтвердила Мария Федоровна и, вздохнув, продолжила: — Значит, так, Константин Михайлович. Как я вам уже говорила, у вас временная потеря памяти. Профессор Яншин считает, что в течение полугода память должна восстановиться полностью. Или как минимум на восемьдесят процентов. А пока вы вернетесь в привычную среду.

— Это в какую? — несколько насторожился Костя.

— Из результатов тестов и обрывков ваших собственных воспоминаний следует, что вы пять лет работали журналистом.

— Ну-у да, работал, — все еще настороженно подтвердил Зубков.

— Так вот. Вам будут предоставлены место журналиста в газете «Труд», отдельная квартира. Поживете, поработаете. Не случайно говорят, что клин клином вышибают.

В дверь постучали, и она открылась. Зубков обернулся, Мария Федоровна подняла глаза. В комнату вошел дядя Юра. Следом за ним вошла Наташа. В ее руках была синяя папка.