Сергей Казменко - Фантастические повести и рассказы

В общем, подошел я к нему, открыл дверцу — а там этот… Ну который помер потом. Вид у него был страшный, но мне не привыкать. Меня вообще такими вещами не испугаешь теперь. Он, как дверцу-то я раскрыл, в себя пришел, голову повернул ко мне и, вижу, сказать что-то хочет. Насилу я разобрал, чего ему нужно. Спрашивал, оказывается, смогу ли вертолет вести. Ну этому-то делу я хорошо обучен — знать бы только, куда лететь, говорю. Он ответил, что покажет, и снова отрубился.

Я тогда попытался ему помочь, да не удалось. У него в аптечке, конечно, был анализатор, да хворь его так и не удалось распознать. Я там раскопал пару инъекторов с жаропонижающим, вкатил ему сразу оба. Думал, в себя он придет, так сам сообразит, что делать — нас ведь в лагерях пользоваться местными медикаментами не учили. Ну а потом на жратву набросился, и так с голодухи-то у меня живот скрутило, что сам, думал, там же и подохну.

Ну а дальше что? Дальше пришел он малость в себя — сработало, значит, жаропонижающее — и велел мне заводить двигатель. Целый день мы летели между лесом и туманом, и только к вечеру, когда баки уже почти опустели, вышли на такую же площадку посадочную. Как он этот день продержаться сумел — ума не приложу. Только сели — он опять отрубился и до утра в себя не приходил. Так что пришлось мне самому соображать, что где-то там на площадке этой должны быть бочки с горючим, да при свете фар их разыскивать, да заливать баки доверху. Утром я снова привел его в чувство жаропонижающим, и к полудню мы долетели до этих вот ангаров.

Вот, в общем, и вся история.

Нет, в себя он больше не приходил, хоть я и пытался лечить его. Он, наверное, только усилием воли и держался. Как только мы приземлились, так снова отрубился. Все бредил о каких-то ведьмах, каких-то зародышах запрятанных, которые еще сжечь надо, еще о чем-то — понять было трудно. А два дня назад затих вдруг. Я подошел — а он уже мертвый.

Нет, к тем крайним ангарам я не приближался. Ясное дело, я еще с воздуха увидел, что там огневики поработали. Хорошо, что нас там не было, когда эти твари из леса заявились. Откуда мне знать это? Наверное, там кто-то укрывался, но что толку теперь гадать? Если кто и был, так теперь уже никого не осталось, это уж точно. Так что, начальник, больше мне рассказать вам про то, что здесь случилось, нечего. Но все, что я рассказал — чистая правда. Майк Хармел свое слово держит, и раз обещал говорить честно, то врать не будет. Теперь, начальник, ваша очередь выполнять обещания.

Вот так.

— Господа, я вынужден сообщить вам жестокую правду: Эниара и несколько близлежащих миров захвачены противником. Для всех нас это жестокий удар, господа. И даже то, что жители Эниары сражались до конца, отстаивая наши общие идеалы, вряд ли утешит тех из вас, кто потерял там близких или капиталы. Да, господа, Эниара оборонялась до последнего, но силы были слишком неравными, и противник подлым ударом сломил сопротивление несчастных. Пощады не было никому — пусть это послужит уроком колеблющимся и сомневающимся.

Эниара погибла, господа, и осознавать это страшно. Но еще страшнее сознавать то, что мы смогли бы отстоять ее, согласись парламент два года назад на увеличение военных расходов и введение чрезвычайного правления. Потому я заявляю: те, кто тогда голосовал против — а мы знаем их имена! изменники и заслуживают самой жестокой кары. Не может быть колебаний перед лицом столь страшной угрозы! Не может быть никаких сомнений! Не может быть никакого малодушия! И потому, чтобы трагедия Эниары больше никогда не повторилась, я заявляю: отныне и вплоть до отмены во всех мирах, подвластных Метрополии, вводится чрезвычайное положение и приостанавливается действие Конституции. Только так можем мы противостоять коварному и жестокому врагу, господа, только так. И народ, наш великий и свободолюбивый народ, единодушно поддерживает это решение. Все как один мы встанем на защиту наших идеалов!

Я кончил, господа.

Я проснулся еще до рассвета.

Сегодня я буду дома. Даже не верится — после стольких-то лет.

Удивительно, как я вообще заснул накануне. С вечера мне казалось, что заснуть я все равно не сумею, и одно время я даже собирался махнуть рукой на отдых и сразу же после ужина тронуться в путь. Глупо, конечно, все равно ворота города закрыты до рассвета.

Но спать здесь, в двух часах пути от него, казалось немыслимым после стольких лет разлуки. Мне думалось, что гораздо легче будет провести бессонную ночь под его стенами — я и подумать не мог о том, что смогу заснуть! — чем здесь, в этой придорожной ночлежке.

Однако усталость взяла свое. Я прилег на пару минут передохнуть перед дорогой и заснул.

Но проснулся еще до рассвета. Как раз вовремя, чтобы успеть к открытию городских ворот.

Сборы мои были недолгими. Всего-то и имущества — несколько монет в кармане да моя книга в старом мешке за спиной. Я тихо, стараясь никого не разбудить, слез с нар и вышел в соседнюю комнату. У входа за стойкой перед коптящей свечой дремал хозяин — или человек хозяина. При звуке моих шагов он приоткрыл один глаз, затем, заметив, что я несу свой мешок, проснулся окончательно, облокотился о стойку и стал неотрывно следить за моим приближением. Я подошел, опустил мешок на пол у ног, расплатился. Мы не сказали друг другу ни слова. Сунув деньги в карман, он снова сложил руки на животе и задремал. А я, закинув мешок за спину, вышел на крыльцо и тихо прикрыл за собой дверь. Мне не хотелось шуметь, не хотелось ни с кем разговаривать. Этот рассвет я хотел встретить наедине с городом, к которому столько лет рвалась моя душа.

Была еще ночь, темная и безлунная. Но небо было таким чистым и прозрачным, что света звезд хватало для того, чтобы различать пыльную дорогу под ногами. Ночлежка стояла на окраине деревни, и сразу, как только я вышел на дорогу, по сторонам потянулись серые в звездном свете поля, кое-где прерываемые черными пятнами оврагов и перелесков. Было тепло, безветренно и совершенно тихо. Даже шаги мои растворялись в этой тишине так, будто я обернул свои башмаки тряпками. В такую ночь хорошо лежать где-нибудь на вершине холма, дышать ароматами трав и смотреть на звезды. И ждать, пока одна из них не сорвется с небосвода, прорезав ночь своим огненным следом. И тогда загадать желание…

Сколько же лет я тут не был? Я ушел совсем молодым, а теперь… Кто встретит меня сегодня, кто из моих старых друзей не погиб, не умер, не убежал, как я, на чужбину? Кто из них узнает меня? Да и захотят ли они узнать? Ведь время меняет человека, и выживают всегда лишь те, кто может лучше приспособиться к своему времени. А здесь, в моем городе, время было тяжелое. Даже в самых дальних странствиях я слышал о том, какое тяжелое здесь было время. Я побывал во многих государствах и знаю, что на свете нет земли счастливых. Зато есть несчастные земли, и моя родина — одна из них. Когда-то мне даже казалось, что нет земли более несчастной и проклятой всеми богами. Но нет, это не так. Горе каждой земли имеет свое лицо, и нет смысла сравнивать их друг с другом.