Джефф Карлсон - Проклятый год
Уоллес подплыл ближе, даже не пытаясь обозначить свои намерения словом или жестом. Ну и бог с ним! Это танго они танцевали не в первый раз. Рут отодвинулась — Билл грубо протиснулся мимо.
Женщина с трудом подавила искушение рявкнуть ему в ухо, вызвать хоть какую-нибудь реакцию, но прежний неудачный опыт подсказывал, что после таких проказ Билл еще глубже погружался в угрюмое молчание.
Рут подрулила к велотренажеру. Проплывая над ним, она зацепилась носками ног за мягкое сиденье и подтянула тело. Инерция развернула ее бедра в сторону, зад врезался в спинку тренажера — эх! Такой пируэт пропал!
На Земле будет не хватать ощущения полета, свободы кувырков. Хоть и бесхитростное, удовольствие это смешивалось с чувством вины: на планете — светопреставление, а она тут резвится — не пришлось бы потом плакать. По возвращении ее надолго усадят в инвалидную коляску. Мышцы и кости в невесомости сильно слабели; специальное питание и регулярные упражнения замедляли процесс, но только отчасти.
Рут, прежде чем пристегнуться, проводила Уоллеса взглядом, досадуя на себя за глупые страхи. Билла недавно передали ей в подчинение, он не позволит себе обидеть ее. Рут гордилась своей работой. Другие не меньше гордились своей выдержкой.
Уоллес вообще-то добровольно вызвался вернуться к семье на Землю, но центр управления полетом решил, что во время затяжной операции будет трудно обойтись без столь компетентного специалиста, и его уговорили остаться. Похвалы оказалось достаточно, чтобы он клюнул. Жену и дочку Билла вместе с другими важными лицами моментом погрузили в самолет Национальной гвардии Флориды и отправили на колорадский пик Пайкс высотой 4260 метров над уровнем моря. Там вскоре вспыхнула кровавая схватка за временный склад топлива, и семья Билла числилась среди погибших, но оставшимся на месте повезло еще меньше.
Неприязнь между двумя астронавтами вспыхнула из-за пачки морковного сока. Причина выеденного яйца не стоила. Просто члены экипажа МКС провели вместе в замкнутом пространстве слишком много времени. Межличностных конфликтов было на борту больше, чем втянутых в них личностей. Астронавту А не понравилось, что астронавты Б и В переложили запасы в другое место, в то время как Б взял привычку петь песни в стиле кантри и огрызаться, когда А, В и Г начинали возражать; В утверждал, что от Г воняет, и обижался на А за то, что тот назвал его дураком, и т. д., и т. п.
Дни протекали в угрюмой рутине. Чтобы хоть как-то развеять скуку, Рут «заминировала» два пакетика с соком. Подготовка сюрприза сама по себе стала развлечением. Жаль только, что оба пакетика взорвались в руках Уоллеса. Рут с опозданием поняла, что морковный сок — любимый напиток Билла. Тот воспринял шутку как личное оскорбление и, как только пылесос втянул в себя последнее облачко липких капель, обрушился на коллегу с обвинениями в нарушении правил безопасности и небрежном обращении с бортовой электроникой, которая могла пострадать от влаги.
Рут вздрогнула, услышав совсем рядом глухие удары рук и ног о переборки. Монитор сердечной деятельности тревожно пискнул. Женщина повернулась на звук, насколько позволяли застежки-липучки.
Пилот «Индевора», Дерек Миллз, элегантно затормозил в проходе, опершись о край люка вытянутой рукой и ногой.
Дерек вполне мог сойти за красавчика — массивный гладкий лоб, твердая челюсть. Однако Рут не нравилось, что тот с напускной невозмутимостью бросал жадные взгляды на ее хэбэшную маечку. Женщина прикрыла грудь локтем, делая вид, что вытирает пот со лба.
— Что?
Миллз увидел в розыгрыше с пакетиками сока призыв к бунту. Все шутки Рут он встречал безупречно-белозубым оскалом и воспринимал как приглашение к флирту. Дошло до того, что Миллз припрятал свою долю трубок с шоколадным пудингом и доставал эти сокровища словно ненароком, когда рядом, кроме объекта его вожделения, никого не было. Они поочередно прижимали губы к отверстию пластмассовой трубки, как бы вступая в подобие неестественной, немыслимой в других обстоятельствах близости.
Миллз, подобно большинству членов экипажа, твердо верил в полезность космической программы и прекратил ухаживания, как только Рут потребовала возвращения корабля на Землю, — полет мог оказаться для пилота последним.
— Радио, — буркнул он и тут же отвернулся.
Рут проследовала через темную, холодную секцию МКС, ощущая боль во всех частях тела, — это давала о себе знать нехватка витаминов. Если Дерек готов сидеть в стальной скорлупке до славного конца, то Рут хотелось еще разок увидеть деревья и голубое небо над головой.
Модуль связи напоминал неряшливое гнездо. К переборкам там и сям лепились клочки упаковки и оторванные от журнала радиообмена полоски бумаги с каракулями имен, частот и географических координат со всей планеты — живая хроника года чумы. Многие записи были зачеркнуты, а большинство свежих хотя бы раз исправлены. Тем не менее, все лоскутки оставались на месте — ни один так и не отправился в мусорную корзину.
Рут протиснулась внутрь. Уланов не реже одного раза в неделю приказывал очистить проход от коробок из-под припасов, иногда даже сам убирал их, но завалы, как по волшебству, появлялись снова. Астронавты безнадежно проигрывали борьбу за свободное пространство на борту.
Гус вслушивался в треск помех — такой громкий, что Рут даже не стала пытаться что-то говорить. Одной рукой радиооператор крутил тумблер настройки, другой потирал, как талисман, намечавшуюся лысину. Увидев ученую, он помахал рукой и убрал звук. Видимо, прочесывал каналы в поисках хоть каких-нибудь признаков жизни.
— Хорошо, что пришла, — сказал Гус. — Надень-ка наушники. Приказано настроить тебе канал связи, и поживее. Похоже, важные новости. Дай-ка я наберу номер по спутниковой связи.
— Как дела, Гус?
Оператора связи Густаво Проано оставили на борту в угоду европейским партнерам. Среди экипажа он один благодаря своим привычкам не отупел от долгого ожидания. Гус свободно говорил на трех языках, освоил азы фарси и португальского и продолжал изучать все новые и новые наречия. Друзей, разбросанных по всему миру, у Густаво было больше, чем у любого оставшегося в живых обитателя планеты.
Рут не могла понять, почему он окружал себя горами барахла. Радиооператор не отгораживался от людей — на борту не было никого общительнее его. Видимо, подсознательно возводил защитный вал вокруг радиостанции, которую считал «своей».
Радиооператор еще раз, торопя, помахал рукой и зачастил в микрофон с такой скоростью, что никто не смог бы вставить и слова. Гус говорил по-английски с ярко выраженным нью-йоркским акцентом, но привычка частить проявлялась, на каком бы языке он ни изъяснялся, даже если мог сказать на нем не больше, чем «привет» и «как дела?».