Сборник - Важнейшее из искусств
Тропинка упиралась в каменную оторочку озера. Удивительно при практическом отсутствии камней в лесу. Но зато вода чистая. В нескольких метрах влево, на каменной площадке, сиротливо валялась кучка Навиной одежды, грязной после болотного путешествия. Жаль, что мы искупаться не нашли где, и моя красотулечка предстала перед этими наглыми тетками в виде замарашки. Она ж у меня чистюля…
Я сел на плоские камни, прижал к груди жалкий комочек одежды и понюхал. Он пах не только болотной грязью – слабо-слабо доносился и Навин запах, который я различу в любой вони, потому что она пахла счастьем, которого я не ценил и все рвался куда-то от него. Все мы, мужики, такие. Стало совсем тоскливо. Захотелось обернуться прибрежным тростником и тихо шуршать на ветру.
Я обхватил колени руками и принялся вглядываться в туман. Вдруг Наву увижу… А может, мне отправиться вслед за ней в этот бульон? Зачем мне жить без нее?… Но с ней что-то сделали, чтобы она не утонула, а со мной ничего не делали, я и утону. Кто же тогда Наву дождется? Я обещал.
Однако возле берега никаких тел не замечалось, их можно было разглядеть только метрах в двадцати, когда лиловый туман вдруг редел местами то ли от ветра, то ли сам по себе. Тогда и выплывали на обзор гладкие, округлые женские тела, довольно покачиваясь на легких волнах. Это довольство они буквально излучали… Но я-то искал свою худышку! Свою костлявенькую, жилистую и такую изящную Наву! Она моментально выделилась бы в этой сытой толпе. Но не выделялась. Значит, ее здесь нет. Я встал, побегал по берегу туда-сюда, вглядываясь в туман, – никого похожего. Тогда я пошел вокруг озера: везде и всюду колыхались в воде женские телеса, которые, возможно, были бы прекрасны, если бы их не было так много. Да и не вглядывался я в них, ограничиваясь отбраковкой: Нава – не Нава. Не было ее нигде. Может, вглубь тумана утащили, куда не заглянешь, может, процесс начинается на дне озера?… Ужас какой! Что они с тобой делают, девочка моя? Если б не был уверен, что жива останешься, тут же бы и утопился. Почему-то я был уверен, что это не пустые слова. Возможно, потому, что не в истерике они ко мне пришли, а в ледяном спокойствии? Долго шел, вглядываясь, останавливаясь, возвращаясь, – все бесполезно, не нашел.
Начало темнеть. Я устал. Лег на бок, свернувшись калачиком, на теплые от озера камни, подсунул под голову Навину одежду и стал смотреть на погружающееся в темноту озеро, вернее, в лиловый туман, прикрывший его пуховым одеялом.
Озеро дышало, как живое существо во сне, одеяло приподнималось и опускалось вместе с дыханием, и я приготовился ждать столько, сколько понадобится, – до утра так до утра, всю жизнь так всю жизнь…
– Снято! – вдруг рявкнул кто-то в полный голос в абсолютной, как мне казалось, тишине – даже камыш не шуршал.
Я вздрогнул и сел, озираясь.
– Хорошая работа, Кандид! продолжал голос. – Спасибо! Финал!… Теперь уж ты точно вошел в анналы… Наш герой держит слово! Даже если задницей к камням прирастет, диффундирует, всматриваясь в лиловый туман будущего…
– Кто тут?! – вскочил я уже на ноги.
– Ну, чего ты скачешь, аки козел? Гы-гы-гы, – странно знакомо засмеялся голос. – Псевдотеток наслушался – козлом решил стать?… Не снаружи я у тебя, а внутри…
Я сел, чтобы не упасть.
– Ты кто? – потребовал я дрожащим голосом.
– Не надейся – не гиппоцет в пальто! – хихикнул он. – Леший я! В лесу кто главный? Леший! Вот я – он и есть! Леший Евсей Евсеич, прошу любить и жаловать!… Как ты там шутить изволил: «Влево – сей, вправо – сей!…» – шутник ты наш! Я он и есть. Посеял я тебя сюда… Эк я забыл-то – у тебя ж память на хрен вырублена! Ты ж еще Молчун, а не Кандид!… Ну, сейчас переключу – постепенно и вернется…
– Так это я тебя вспоминал? – стал смутно припоминать я свою странную реакцию на слово «леший».
– А кого ж еще? Меня, родимого, режиссера своего, – довольно подтвердил голос.
– Режиссера?
– Ну, едрить-еттить, ты совсем, Кандид, замолчунился, отходить пора. Я уж переключил. Режиссер – это тот, кто кино делает! Это слово хоть помнишь?
– Помню, – кивнул я. – Недавно вспомнил.
– Правильно! Это святое!
– Значит, все-таки все это неправда? – искренне удивился я, хотя такие подозрения у меня и раньше возникали. – Значит, это все-таки кино?!
– А вот на этом восклицании я остановлю своего любимого актера! – произнес он с нотками торжественности в голосе. – Кончилось кино, про которое можно было сказать так, как сейчас неосторожно воскликнул ты. Больше нельзя поставить знак равенства между понятием «неправда» и понятием «кино»…
– Вспомнил, вспомнил! – перебил я торжественную речь, напомнив ему его же знаменитую максиму: – «А правда в том, что правду жизни может выразить только искусство». – Она действительно сама вдруг выскочила из памяти, и я не смог ее удержать в себе.
– Мой ученик! – гордо улыбнулся он. – Все верно, но я не совсем о том, о чем говорил тебе раньше… Прежде наше с тобой искусство только верно или неверно выражало жизнь, а теперь оно становится жизнью или искусством жизни…
– Я ничего не понял, Леший, – честно признался я. – Если это только кино, то сейчас же верни мне Наву! Где она?
– Я понимаю, что ты слишком возбужден, что к тебе еще не вернулась память, а с ней и способность нормально соображать. Но ты все же попытайся слышать то, что я тебе говорю.
– И что ты говоришь?
– А говорю я, что кино – это жизнь, а жизнь – это кино…
– Ну да: «Жизнь – театр, и все мы в ней актеры», – процитировал я еще одно воспоминание.
– Ты не представляешь, насколько близок к истине, – серьезным и даже чуть усталым голосом, нет – голосом утомленного гения произнес он. – Все дело в том, что в том театре режиссер слишком долго берег свое инкогнито: он и сам забыл о своем режиссерстве, и актеры стали сами себе режиссеры, и начался полный бардак, в котором нет искусства, а есть лишь бесконечное хамское шоу. В нашем с тобой, Кандид, кино есть режиссер… И его кино – это жизнь.
– Какую-то хренотень ты несешь, Евсей, – вздохнул я, не в силах постичь его гениальности. – Словомудию, которая недоступна простому лесному дикарю… Ты мне попросту скажи: вернешь Наву или нет?
– Да, – вздохнул теперь и он, – потерять разум гораздо проще, чем вернуть… Вижу, что отупел ты, Кандид… Не в моих силах вернуть или не вернуть Наву твою. Как по жизни положено, так и будет. Жизнь – кино, кино – жизнь, – продолдонил он.
– Значит, не вернешь, – понял я. – Тогда какого хвоща ты сюда явился?
– А вернуть то, что тебе принадлежит. Мне чужого не надо.
– И что же это?
– Да память твоя, Кандид, и, следовательно, личность. Я их временно притушил, теперь возвращаю – живи и радуйся, если сможешь… И еще я всегда благодарю актеров за работу, когда завершаю съемки. Разве ты забыл и это?