Сборник - Важнейшее из искусств
– Где уж вам, – сказала мать Навы с деланым пренебрежением. – Что вы можете знать об этом? Вы, необразованные…
– Конечно, – сразу согласилась беременная. – Откуда нам знать? Поэтому мы тебя и спрашиваем… Скажи, пожалуйста, а каков был корень любви?
– Был ли он горек? – спросила девушка и снова прыснула.
– Вот-вот, – сказала беременная. – Плод довольно сладок, хотя и плохо вымыт…
– Ничего, мы его отмоем, – сказала мать Навы. – Ты не знаешь, Паучий бассейн очистили? Или придется нести ее в долину?
– Корень был горек, – сказала беременная девушке. – Ей неприятно о нем вспоминать. Вот странно, а говорят, это незабываемо! Слушай, милая, ведь он тебе снится?
– Не остроумно, – огрызнулась мать Навы. – И тошнотворно…
– Разве мы острим? – удивилась беременная женщина. – Мы просто интересуемся.
Ты так увлекательно рассказываешь, – сказала девушка, блестя зубами. – Расскажи нам еще что-нибудь…
Я жадно слушал, пытаясь открыть какой-то скрытый смысл в этом глупом, как мне показалось, разговоре, и ничего не понимал. Я видел только, что эти две с удовольствием издеваются над Навиной матерью, что она задета и что она пытается скрыть это и перевести разговор на другую тему, но это ей никак не удается.
А Нава подняла голову и внимательно смотрела на говорящих, переводя удивленный и нахмуренный взгляд с одной на другую.
– Можно подумать, что ты сама родилась в озере, – сказала мать Навы беременной женщине теперь уже с откровенным раздражением.
– О нет, – сказала та. – Но я не успела получить такого широкого образования, и моя дочь, – она похлопала себя ладонью по животу, – родится в озере. Вот и вся разница.
– Ты что к маме привязалась, толстая ты старуха? – выкрикнула вдруг Нава. – Сама посмотри на себя, на что ты похожа, а потом привязывайся! А то я скажу мужу, он тебя как палкой огреет по заднице, чтобы не привязывалась!…
И я почувствовал, что с удовольствием бы это сделал.
Женщины, все три, расхохотались.
– Молчун! – завопила Нава. – Что они надо мной смеются?
Я посмотрел по сторонам в поисках палки или хотя бы ветки, которой можно было бы их отхлестать. Не то чтобы я любил это делать или делал когда-либо, но мне очень не нравилось, что над моей Навой смеются. Но вокруг не было ничего подходящего. Не с кулаками же на них лезть. Женщины же!…
Все еще смеясь, женщины посмотрели на меня: мать Навы – с удивлением, беременная – равнодушно, а девушка – непонятно как, но, кажется, с интересом.
– Что еще за Молчун? – спросила мать Навы.
– Это мой муж, – ответила Нава. – Смотрите, какой он хороший. Он меня от воров спас…
– Какой еще муж? – неприязненно произнесла беременная женщина. – Не выдумывай, девочка.
– Сама не выдумывай, – огрызнулась Нава. – Чего ты вмешиваешься? Какое тебе дело? Твой, что ли, муж? Я с тобой, если хочешь знать, не разговариваю. Я с мамой разговариваю. А то лезет, как старик, без спросу, без разрешения…
– Ты что… – обратилась беременная женщина ко мне, – ты что, действительно муж?
Нава затихла. Мать крепко обхватила ее руками и прижала к себе. Она смотрела на меня с отвращением и ужасом.
«Наверное, – подумал я, – она в ужасе оттого, что такой старый и страшный мужик покусился на ее девочку, на ее дитя?» И еще я почувствовал, что от моего ответа зависит многое, и искал ответ самый правильный и точный, но никак не отыскивалось то, что нужно. Я посмотрел на них, затихших в ожидании.
Только девушка продолжала улыбаться, и улыбка ее была так приятна и ласкова, что я обратился именно к ней, и вырвалось у меня совсем не то, что я хотел сказать мгновением раньше, будто кто-то произнес это за меня моим голосом.
– Да нет, конечно, – прохрипел я. – Какая она мне жена. Она мне дочь…
Я хотел рассказать, что Нава выходила меня, что я ее люблю и очень рад тому, что все так хорошо и удачно получилось, что они встретились, Нава все время вспоминала про маму и скучала, хотя я ничего не понимаю и был бы благодарен, если б мне объяснили.
Но ничего не успел сказать, успев осознать, что сказал совсем не то, что надо, будто даже невольно предал Наву, потому что девушка вдруг прыснула и залилась смехом, махая руками.
– Я так и знала, – простонала она. – Это не ее муж… Это вон ее муж! – Она указала на мать Навы. – Это… ее… муж! Ох, не могу!
«Вот дура! – подумал я зло. – Чего она в этом смешного нашла? И вообще, какого хрена она позволяет себе насмехаться над более старшей женщиной и над нами, незнакомыми ей людьми? В приличном обществе так себя ведут хамки. Только где в лесу взять приличное общество? Дикие хамки!»
На лице беременной появилось веселое изумление, и она стала демонстративно внимательно оглядывать меня с ног до головы.
– Ай-яй-яй… – начала она прежним издевательским тоном, но мать Навы нервно выкрикнула:
– Перестаньте! Надоело, наконец! Уходи отсюда! – раздраженно приказала она мне. – Иди, чего ждешь? В лес иди!…
– Кто бы мог подумать, – тихонько, балансируя на грани смеха, пропела беременная, – что корень любви может оказаться столь горек… столь грязен… волосат…
Я проследил за ее взглядом, любопытно вперившимся мне в промежность… Вот же черт! Я и не обратил внимания: в пылу драки с ворами и продирания через всяческие колючие заросли одежда на мне изорвалась, обнажив тело, измазанное в болотной грязи, смешанной с потом, и интересующий их «корень» почти вывалился наружу, имея далеко не привлекательный вид – грязный, скособоченный, жалкий. Я попытался прикрыться обрывками штанов, но не очень успешно. Впрочем, я целиком был для них таким же жалким и мерзким «корнем», кроме него, они ничего интересного во мне не видели.
А есть ли во мне еще что-то интересное?
Я заметил, как беременная перехватила яростный взгляд матери Навы и махнула на нее рукой.
– Все, все, – сказала она примиряюще. – Не сердись, милая моя. Шутка есть шутка. Мы просто очень довольны, что ты нашла дочку. Это невероятная удача…
– Мы будем работать или нет? – раздраженно спросила Навина мать. – Или мы будем заниматься болтовней?
– Я иду, не сердись, – сказала девушка. – Сейчас как раз начнется Исход.
Она кивнула и, снова почти ласково улыбнувшись мне, легко побежала вверх по склону – точно, профессионально, не по-бабьи. Она добежала до вершины и, не останавливаясь, нырнула в лиловый туман.
Я чувствовал себя так, словно на меня высморкались, вытерли об меня ноги, а потом и сплюнули брезгливо, я чувствовал себя ничтожнее сопливых слизней, но не мог не обратить внимания на то, что они слово в слово повторяли то, что я им безмолвно диктовал. Или кто-то диктовал через меня, как через Слухача. Тут что-то было не так, неправильно что-то было… Вот сейчас она про Паучий бассейн вспомнит, предсказал я. И точно.