Павел Когоут - Палачка

Он не сдержал улыбки, когда Карличек, целую ночь практически не отходивший от электростула — разве что откупоривать бутылки, — принялся отрезать очередной ломоть свинины, меж тем на физиономии его можно было прочесть: видит око, да зуб неймет. Влк довольным взглядом обвел ребят — они опять играли в «мясо», правда, без Шимона, но зато к ним присоединились родители. Если сам Влк оставался таким, каким его сформировала — а заодно и деформировала! — бурная эпоха, то это поколение было уже совершенно иным: без предрассудков, без готовности перед кем-то преклоняться, без сантиментов, а потому и без тех сомнений и комплексов, которые так осложняли его жизнь. Конфликт поколений, борьба идеологий, соревнование мировых систем были для них не более чем игра пузырьков в шампанском; для них уже не только schola ludus,[89] но и весь мир был игрой, большой игрой в «мясо», и в ней действовало единственное правило: удержаться в круге.

Он с удовольствием смотрел и на инженера Александра, собирающего гарроту: тот еще до наступления полуночи разобрал ее по гаечкам, чтобы подобраться к сорванному винту, — его раззадорили те знаки внимания, которые оказывала ему Маркета в течение всего вечера. С еще большим удовольствием Влк наблюдал за доктором Тахеци, держащим поднос с гайками и винтами; между этими двумя людьми, кажется, установилось перемирие, а там уж рукой подать и до полного мира. С некоторым беспокойством Влк заметил, как у самого эшафота, не обращая ни малейшего внимания на происходящее, доверчиво склонились друг к другу белая и черная головки двух женщин, образующих основание его треугольника. Их сближение подтверждало перспективность его геометрических построений; но вот уже часа два подряд он не мог избавиться от ощущения, что Маркета питает к черной головке, равно как и к золотой — он дважды замечал, что она гладит Лизинку с той же страстностью, с какой, бывало, гладила его самого в «ванный» период их жизни, — нечто большее, чем простое дружелюбие; в ней словно рухнул какой-то барьер, освободив ее не только от официальных уз, но и из плена его и даже ее собственной личности. Как бы она тех двух — замигала в нем красная лампочка — у него не перемани… Он расхохотался: куда это его завело приятно утомленное воображение?! А где же… Он протер глаза — и увидел сквозь сигаретную мглу свою.

Лизинку. Опершись на ВЛТАВу, она разглядывала Шимсу. Влка потянуло к ней — еще раз дать ей почувствовать свою близость и самому насладиться ее близостью. Он подошел, уселся прямо на аппарат и обвил рукой ее шею — бедняжка Машин, у тебя не было шансов! Словно предугадывая все тот же вопрос, она покачала головой.

Внезапно, будто кто-то подтолкнул его, он взглянул на часы и изумился: было двенадцать минут третьего! Ровно неделю назад негромкий выстрел пижамной пуговки ознаменовал начало новой эпохи в его жизни. Он уже не сомневался, что с ходу, первым залпом сумел отразить атаку этой чертовой «кавалерии», уже разбившей наголову один его брак, и спасти капельку надежды, превращавшуюся теперь в плод, из которого в первый весенний день — это можно предсказать с точностью до минуты! — вылупится великий крошечный человек: сначала утеночек-палаченочек, потом чертенок-палачонок и, наконец, красивый, воспитанный, образованный молодой палач; ему он вверит свои воспоминания и мечты, свое дело и планы. Влку пришлось сделать над собой усилие, чтобы не наброситься на Лизинку с поцелуями. Вместо этого он растянулся на темно-красной поверхности ВЛТАВы, а когда она удивленно обернулась к нему, попросил полушутя-полусерьезно:

— Запри-ка меня!

Он несколько раз оставался с ней после уроков в кабинете, чтобы научить ее управляться со ВЛТАВой, пока не удостоверился, что во время демонстрации аппарата, которая должна состояться на торжественном открытии второго набора — Боже мой, уже завтра ему и Альберту предстоит начинать вступительные экзамены! — ни у кого не возникнет сомнений в ее соавторстве. Поэтому он здорово испугался, когда под ним разошлись половинки стола: по рассеянности, которая объяснялась усталостью, Лизинка нажала не на ту кнопку. Зато он обрадовался, когда она с виноватым видом — Господи, какой она, в сущности, ребенок! — исправила оплошность: половинки вернулись на прежнее место, лишь слегка прищемив ему воротник пиджака (она схватила меня, как бабочку-адмирала!). Со второго захода она уже ничего не напутала, и три стальные (надо бы их выкрасить в белый, черный и золотой!) манжеты обхватили его щиколотки, бедра и шею.

Неожиданно для них обоих раздались аплодисменты, больше, правда, похожие на хлопанье голубиных крыльев — все-таки сказывалась общая усталость, — но тем искреннее они прозвучали. Учитель и ученица не заметили, как почти все присутствующие обступили их, оживленно обсуждая работу Лизинки. Но девушка, словно не она находилась в центре всеобщего внимания, стояла рядом, держа руку на пульте управления ВЛТАВы, и не сводила глаз с Шимсы. Она тихо сияла.

— Лизинка, — попросил Влк, слегка приревновав ее: чрезмерный интерес к лжедоценту казался ему неуместным, — скажи и ты что-нибудь!

— Он у меня, — умиленно произнесла счастливая Лизинка, — даже не перднул!

ПРАГА — САЗАВА 1972–1978.

Имеется ввиду отмена сословной привилегии на сословную казнь — обезглавливание мечом

Пер. К.Ксаниной

государственные обвинители (лат.)

имеется в виду свод законодательных актов, утвержденных императором Карлом IV

"Жалобы на наших прокуроров и провинциальных судей, которых простонародье именует палачами". Здесь в латинский текст введено слово «poprawczones», образованное по латинской модели как множ. число чешского слова «popravci» — палач

"Санкт-Петербургские вечера, или Беседы о временном правительстве Провидения" (фр.)

"Об общественном договоре" (фр.)

Пер. Б.Пастернака.

"Мемуары по истории французской революции" (фр.)

"Новый лексикон Мейера" (нем.)

Букв, "угощение палача" (нем.). Имеется в виду последняя трапеза приговоренного к смерти

Букв, "наряд преступника" (искаж. фр. — слово образовано по немецкой модели)