Ник Гали - Падальщик

— Так, — медленно почесывал глаз Дипак, — и что дальше?

— Когда Катарина вернулась, я держался, как мог, — рассказывал ей всякую чушь из своих занятий философией. Был полным идиотом. Потом она снова ушла в душ, а я уснул. А сейчас проснулся — ее нет. Снова спросил машину, стоит ли звонить ей. пытаться вернуть — и опять: «Нет».

— Мн-да, — сказал Дипак, — ну, значит, так тому и быть. Наверное, так для тебя лучше.

— Только тем и утешаюсь, — Самуэль горестно вздохнул, — !надеюсь моя община меня не подведет. Р — Так ты нашел свою общину?

— Мне не надо так мучиться с ее поисками, как всем вам, — у меня она на поверхности, со всеми своими правилами. Мой род и его ценности. Правила поведения. Верность традиции и слову. По крайней мере, в лучших из моих предков это все было. Я! проникаюсь всем этим, и вот… Ну а ты? Ты уже определил свою общину?

— Нет, — пожал плечами Дипак, — ничего не греет.

— Но ты же компьютерщик. Может быть, ты представляешь собой общину людей науки?

— Нет, — категорически сказал Дипак, — я никогда не испытываю состояние, за которое можно все отдать, когда программирую. Приятно — бывает, но не более.

Он подумал.

— Самые лучшие свои моменты я испытал, когда был абсолютно свободен от всяких правил и ограничений. Когда нарушая дозволенное. Появляется чувство полета. Опасность, риск, понимаешь?.. А потом преодоление, удача. Вот за это можно все отдать.

— Ну и с какой общиной это тебя роднит?

Дипак рассмеялся:

— Страшно сказать. Назовем это община людей, стремящихся вырваться из всякой общины? Ну, или первооткрыватели, авантюристы… Только вот с «добропорядочностью» у этой общины, кажется, не очень. Самуэль задумался.

— Знаешь, какая мысль пришла мне в голову, — сказал он вдруг, — а ведь твоя община — это законопослушные обыватели.

— Хочешь обидеть? — засмеялся Дипак. — Или утешить? — Нет, я серьезно, — сказал Самуэль, — ты же тот, кто переходит черту, верно?

— Ну, допустим.

— Но ведь об этом мечтает любой обыватель, любой законопослушный гражданин! Никому не нравится, когда за него изобретают правила, по которым жить. Просто у большинства людей не хватает смелости испытать эти правила на прочность.

— Бывает, что кому-то правила нравятся…

— Да, но нет никого, кто был бы доволен всеми правилами всегда, верно?

— Пожалуй…

— Правила больше всего нравится соблюдать тем, кто их придумывает. Например, община Звеллингера — община законопослушных бизнесменов и политиков — на самом деле правила выдумывает или по крайней мере выводит их из прочих, уже существующих. Для них их собственные правила незыблемы. А твоя община оказывается обложена этими правилами, она их соблюдает, но все время их пробует на прочность — то там, то здесь. Ты тот, кто фильтрует плохие правила от хороших и определяет, которое из них станет традицией и верованием, а которое должно быть отменено.

Дипак задумался:

— В этом что-то есть. Ощущение свободы — момент, когда я поднимаюсь, чтобы нарушить правило во имя всех уставших от этого правила людей.

— Именно! Но чтобы нарушить правило в нужном месте и нужное время, а не так как преступник, ты должен хорошо знать правила и чувствовать, какие из них излишние.

— И это значит, что в той области, в которой я намерен работать, я должен знать все правила не хуже, а лучше законопослушного обывателя! И жить по правилам, чтобы понять какие из них не вписываются в общий строй!

Теперь, когда Дипак думал об этом, ему все больше нравилась роль первооткрывателя, перелезающего через заграждение нормы и освобождающего других людей от оказавшихся не работающими на их благо правил. Он подключится к мирозданию через всех людей, которые не желают подчиняться потерявшим связь с истиной правилам, — вот его община.

— Спасибо за помощь, Сэм. Я немедленно куплю себе большой свод уголовного права. Начну изучать все то, что моя общино хочет подвергнуть сомнению. Но буду суперзаконопослушным…

Сидя в своем тесном номере в дешевой гостиницу на Кингз Кросс, в позе лотоса на постеленном на пол полотенце, ЛиВань еще раз перебирал в памяти события последних дней. За его спиной на стене шевелилась невидимая им маленькая черная точка.

Он все сделал правильно. Небесные Врата найдены. Все пять лучей Знания Яхи известны. Ключ к Вратам подобран и повернут верно. Избранные начали работать с машиной, используя Правило Истинной Веры.

Он улыбнулся. Дипак был прав, когда в Рэйвенстоуне предположил, что высшие и самые приятные моменты жизни самого Ли-Ваня были связаны с религией. Тогда в детстве когда длинноносый монах забрал его с рынка, вспышка в сердце была. И позже, когда он, решив стать монахом, обрил себе волосы и родился вновь…

Ли-Ваню было легко вернуться в свою добропорядочную общину и соблюдать ее правила — Пресветлый оставил их в избытке, и все они были ясные и четкие; сотни миллионов людей сангхи жили по ним в мире.

Он счастливо вздохнул. Счастье — его, избранных, и всех людей на земле — было близко.

Точка на стене за спиной Ли-Ваня принялась расти и превратилась в огромного черного мотылька. Бесшумно и тяжело пошевелились траурные крылья…

Ли-Вань стоял на перекрестке возле открытых дверей паба под названием «Лиса и барабан». Он никуда не торопился.

Время от времени обтекающий его с двух сторон поток людей иссякал, и тогда Ли-Вань поднимал взгляд и смотрел на огромный рекламный щит, выступавший из-за почерневшей черепицы соседнего дома. Со щита на престижный квартал Вест-Энда улыбался кудрявый блондин в золоченой кирасе. В одной руке блондин держал меч, в другой — раскрытую книгу. Новый бестселлер Самуэля назывался «Наука убивать», а улыбающийся молодой человек на плакате был сам Самуэль. Загар, мускулатура, уверенный взгляд.

После того, как первая книга студента бизнес-школы разошлась по миру миллионным тиражом, издательства и литературные агенты выстроились в Рэйвенстоуне в очередь. Самуэль бросил школу и меньше чем за год написал еще два романа. Презентация последнего прошла в Нью-Йорке в присутствии членов королевской семьи.

Критики громили чтиво Самуэля тяжелыми булавами, а простые люди читали запоем, — и требовали еще. Ли-Вань эти припорошенные сахарком легких поучений исторические блюда-опусы находил для себя и мира мало полезными, — впрочем, сейчас он практически не читал других книг, кроме буддийских.