Алексей Грушевский - Игра в Тарот

Идти было трудно. Не было сомнений — его охватила болезнь, как он знал, тем более безжалостная и скоротечная, чем сильней и здоровей, был до этого человек. Подойдя к тлеющему у стены какого-то здания костру, он посмотрел на свои руки — их усыпала сеть скороспелых язв, он дёрнул золотую пряжку плаща, и она отлетела куда-то, жалобно звякнув, — грудь тоже была в причудливой россыпи стремительно растущего воспаления.

Он принял это, как и подобает римскому солдату — остатки сил он собрал, чтобы дойти до цели, туда, где отныне для него таилась последняя в этой жизни загадка — на рыночную площадь, где он впервые встретил то, что его сейчас убивало.

Он шёл не бороться, он шёл понять. Воин в нём осознал своё поражение и полную негодность своего оружия против этого нового врага, но философ, который родился и вырос в нём за годы жизни в этом наполненным знаниями, библиотеками и университетами великом греческом полисе, жаждал изучить это явление. Умирая, он силился постичь — что же это такое на самом деле? Что же это за страшный и непобедимый враг, с которым столкнулась и перед которым оказалась такой беззащитной его непобедимая империя?

Похоже, к площади брёл не только он один. То тут, то там на тёмной улице было видно, что к ней ковыляли слабые тени. Иногда поодиночке, иногда группками.

Войска вокруг площади ещё стояли, но солдаты как-то жались к кострам, совершенно не препятствуя движению, так что практически оцепления не было. Один из легионеров, видно заметив определяющую его стату одежду, было, к нему подошёл, вытянув уже руку для приветствия, но, глянув в лицо, смутился и быстро отступил к костру.

Наместник притронулся к своей щеке, и вместо упругой кожи почувствовал что-то рыхло-склизкое. Он усмехнулся и направился к колонне, вокруг которой снова собрался табор издыхающих от болезни, как будто совсем недавно и не было их безжалостного массового избиения и полного очищения всей этой территории.

Когда он достиг её подножия, силы практически оставили его. Он в измождение упал на ступени у массивного основания колонны, прислонившись спиной к уходящему в высь мрамору, содрогнувшись на миг от вида полностью изгадивших её каких-то осклизлых потёков. Видно пока так и не убранный с её вершины труп Мразогория обильно потёк, стремительно разлагаясь на жаре. Но сил отползти туда, где почище, уже не было, и он, прикоснувшись к её липкой поверхности, бессильно сидел, прерывисто дыша, и отрешённо смотря, как вокруг копошатся и умирают другие несчастные.

Он всё силился понять среди этого триумфа смерти— какой же Мир они несут с собой, что это за спасение, о котором они столько говорили и которое так ждали, и можно ли как-то это перебороть?

Неожиданно перед ним оказалось несколько калек. Один из них сунул ему под нос крестообразную палку, и жутко оскалившись (видно он так попытался изобразить скорбь и участие) захрипел:

— Покайся, и прими жизнь вечную!

— Что такое покаяться? О какой жизни вы говорите? — из последних сил прошептал умирающий наместник.

— В грехах кайся, а жизнь будет на небесах, в чертогах господа нашего. Целуй! — прямо ему в рот сноровисто воткнули эту палку, с такой силой, что он, похоже, ободрали губы и поцарапали нёбо.

Тут же ему на голову стали сверху лить воду. В глазах поплыло. Он понял — это всё, он умирает. Как сквозь вату послышалось:

— Повторяй, повторяй за мной символ веры и спасёшься!

Безвольно, чувствуя, как он с каждым мгновением задыхается всё больше и больше от заливающего его своей неимоверной тяжестью жуткого холода, умирающий с трудом попытался повторить какое-то непонятное для него заклинание.

Удивительно, но от стучащих набатом слов, в готовой вот-вот лопнуть, голове, вдруг, в какой-то момент как-то резко полегчало. Словно звук этого дикого заклинания что-то пробил, какую-то преграду, стену, отделявшую от чего-то лёгкого, просторного и светлого. Нервные отблески костров освещавших площадь погасли и откуда-то разлилось мягкое фиолетовое свечение. Наместник даже привстал, чувствуя явное облегчение, огляделся, и с удивлением осознал, что всё то, что раньше ему казалось незыблемым и твёрдым, сейчас были подобно всего лишь сгустками невероятно холодных эфемерных теней не стоящих и грамма внимания.

Зато мерцающая россыпь тёплых фиолетовых огоньков привлекла всё его внимание. Они, таинственно мигая и чарующе поблёскивая, струились куда-то вверх вдоль высокой и широкой тени (которая, как смутно помнил наместник, когда-то, вроде, была какой-то колонной). Он потянулся к этой цепочке огоньков, и скоро, неожиданно для себя, легко и быстро взлетел вверх, туда, где этот свет был ярче, и откуда явственно шло, мягко обнимающее в этом вдруг ставшим невероятно стылом мире, нежное, и столь чаемое среди окружившего его безбрежного холода нежное тепло.

Там где холодная тень, когда-то бывшая триумфальной колонной, резко обрывалась, находился блистающий нервно подрагивающий фиолетовый шар, в светящемся облаке кружащих вокруг него многочисленных светляков. Присмотревшись, наместник, смутно угадал в его основании какую-то расплывшуюся мутную тень. Что-то отдалённо похожее на…, но уже такое изуродованное и бесформенное, что, он никак не мог вспомнить — на что же собственно. Но почему-то это нечто, лежащие в основание блистающего пузыря, его волновало и как-то смутно беспокоило, как будто там было то, к чему он когда-то имел какое-то странное отношение, но что именно его связывало с ним, он уже не мог никак вспомнить.

Он, полный восторгом, медленно облетел этот наполненный светом живой, быстро растущий, трепетно трепыхающийся и играющийся быстро меняющимися радужными разводами на его пронизанной горящими прожилками поверхности, пузырь, и в нём уже больше ничего не осталось кроме страстного желания попасть внутрь его.

Через некоторое время он заметил, что от светящегося шара иногда отлетают и устремляются куда-то вверх маленькие пузырьки, и на короткое время на месте, откуда они поднялись, остаётся маленькая щёлочка, в которую, как было видно, сразу же быстро устремляются кружащие подобно ему вокруг чудесного пузыря юркие светляки.

Он приблизился к радужной плёнке этого пузыря, и заметил, как рядом с ним на поверхности появилась частая рябь и скоро начала набухать круглая грыжа. Ещё мгновение — раздался громкий чмок, и вверх полетел пузырёк, размером, наверное, с дом. К образовавшейся щели скользнуло несколько шустрых светляков, но он был первым, и не долго думая, стал протискиваться в неё. Это было очень нелегко. Поверхность пузыря оказалась очень крепкой, чрезвычайно эластичной, как будто наполненная мышцами. Щель стремительно сужалась, и ему приходилось как-то странно напрягаться, собирая все остатки своих сил, чтобы преодолеть это упругое сопротивление, буквально продавливаясь внутрь.