Алексей Мороз - От легенды до легенды (сборник)
Глаза степняка сузились, уголок губ под черной щеткой усов зло приподнялся. Казалось, еще миг — и сартан ударит Ирину. Рука с плетью дернулась, но в последний момент остановилась.
— Похоронишь убитых. Всех вместе, с оружием! — выплюнул он и что-то коротко пролаял своим людям.
Она смотрела вслед всадникам до тех пор, пока они не скрылись из виду. Потом подошла к оставленным лошадям. В чересседельных сумках — вяленое мясо, лепешки, овечий сыр. Два полных меха с водой, прочный и длинный сыромятный ремень. У одной к седлу даже приторочен горит с луком и дюжиной стрел.
За спиной послышались шаги.
— Поскачешь на одной, а вторую поведешь в поводу, на смену, — не оборачиваясь, приказала Ирина, проверяя подпругу.
— До Кастропля не меньше десяти дней пути, — расширенные глаза Константина смотрели на нее с каким-то суеверным ужасом. — Места дикие, в округе полно мародеров…
— …не останавливайся без нужды и ни с кем не разговаривай, — будто не слыша его, продолжала женщина. — Сначала поедешь через холмы, по течению реки. Как повернет — увидишь виноградники. Обогнешь их слева — будет дорога, ведущая в горы. Она старая, но так даже лучше — меньше любопытных глаз. На развилке свернешь снова налево — выйдешь к Виа Легио. Там уже не жалей коня, гони что есть духу.
— Даже если я доберусь… Меня ведь даже не подняли на щитах, и Никифор… он может не послушать меня… не поверить…
Резко обернувшись, Ирина сгребла юношу за одежду на груди, так что ткань затрещала, яростно затрясла:
— Значит, ты заставишь его послушать и поверить! Понял?! Заставишь! Никифор Лев — всего лишь солдат, а ты — его повелитель! Василевс! Хозяин Империи!
Губы юноши задрожали, на глаза навернулись слезы. Не выдержав, женщина порывисто обняла его, крепко прижала к себе, гладя вздрагивающие плечи.
— Ты справишься, мальчик! — шептала она, не чувствуя собственных слез. — Обязательно справишься. Ты сильный и смелый, руки Лунной Госпожи простерты над тобой, а я буду молиться за твой успех. Вот увидишь, все будет хорошо. Солнце Империи обязательно взойдет снова…
— Кто… кто это — Лунная Госпожа?
— Это богиня, великая и милостивая. Ее образ уже спас тебя, отведя глаза сартанам, будет хранить и впредь. А теперь — скачи!
— Я вернусь, — вытерев рукавом глаза, глухо пообещал Константин, робко прикоснувшись к серебряному кружку под туникой на груди. — Я обязательно вернусь… матушка!
Во внутреннем дворике разливался запах жасмина. Ирина закрыла глаза и постаралась дышать медленно и глубоко, не думая о боли в груди.
Я возьму свое сердце и брошу в море.
Пусть оно упадет за край горизонта.
Пусть оно утонет в пучине водной.
Пусть его унесет далеким теченьем.
Пусть над ним проплывают дельфины и рыбы.
Пусть оно никогда не узнает печали.
Пусть его возьмет русалка морская,
У которой сроду не было сердца…
Потом, будто по наитию, женщина вытянула вперед ладонь. На этот раз она ни о чем не загадывала, она твердо знала. И нежный белый лепесток, который осторожно лег ей в руку, будто кто-то прикоснулся к коже губами, был тут совсем ни при чем.
Люди… твари…
Это неправда, что волки боятся огня,
Пламя в ночи — вот причина пойти посмотреть.
Станет Дорогой бессонная ночь для меня,
Правда, цена высока, даже выше, чем смерть.
Сброшен был с неба огонь, мы пригрели его.
Пламенем призванный, снова на выстрел иду.
Проклято древо познания — ну, ничего!
Не испугаешь свечой ночевавших в аду.
Кажется, ночь бесконечна, дорога пуста,
Елей тяжелые ветви, да блики Луны.
Только часы между ребер тик-так да тик-так,
Словно считают шаги до ворот тишины.
Пляшут столетия танец огня на ветру,
Падает воск на пергамент под шелест пера,
Нас, бесконечных и разных, в магический круг
Вновь собирает негромкое пламя костра.
Эльберд Гаглоев
Люди… твари…
Крупный лобастый волк испуганно отпрыгнул, запоздалой угрозой оскалив клыки. Увидел, как Старший прошел совсем рядом: хотел бы, мог поймать за загривок. Не захотел.
Не каждый день теперь в Лесу увидишь Старшего. Уходят они. Куда? Волк не знал. Любопытный зверь бросил послушное тело вперед, интересно ведь. За Старшим оставалась ощутимая струя запаха. И как раньше не учуял? Правду старики говорят. Умеют Старшие себя прятать, ох и умеют.
Скоро волк увидел большую фигуру, облаком тумана скользящую по Лесу. В неприметной темной шкуре, босые ноги ласково ступают по нежной весенней траве. Плывут. Наконечник недлинного копья весело швыряет синеватые искорки с кромки лезвия. На широкой спине — плотно притянутый длинный меч в лохматых ножнах. Старший учуял взгляд, резко, с перешага развернулся. Весь. Оголовье копья уверенно глянуло на куст, за которым сокрылся зверь. Серые глаза, казалось, уперлись прямо в желтые звериные. Старший широко раздвинул узкие губы, блеснул кипенно-белым оскалом. Волк знал, что он не сердится, когда показывает зубы. Радуется. Родня.
— Здрав будь, волчок серый, братик младший. Как семья? Как охота?
— По добру все, — без слов ответил. — Помочь ли?
— Благодарю тебя, братик, на добром слове. Пооглядывайся, серый, вокруг. Вязко мне тут. Или не любит меня кто?
Волк возмутился:
— Кто же Старшего в Лесу любить не будет? Разве что эти, те, что люди. Совсем одичали! Норы деревянные строят. Леса боятся…
— Может, кто и из них. Пооглядывайся.
Волк снова ткнулся в ладонь и серой рыбкой нырнул в зелень. Как и не было.
А Старший задумчиво посмотрел ему вслед и тяжело вздохнул. Может, не стоит? Ведь столько потеряно будет. И горько ответил: стоит. Очень уж далеко разошлись пути-дороги.
Потеряли люди Искру. Почти все потеряли. И правда ведь, Леса бояться стали. А за деревянными да каменными стенами — так там вообще непотребство творится. Доходят слухи, хоть верить не хочется, — братьев на костер тянут. Скоро вообще охоту объявят.
Бежать надо. До Урочища еще долгонько. И, привычно согнувшись, прянул вперед.
Засаду волк учуял раньше, чем увидел. Кислый запах кожаного доспеха грубо перебивала тяжелая вонь железа. Ноздри забило. «Люди», — подумал презрительно.