Джузеппе Д’Агата - Америка о’кей

Сейчас, друзья, я попробую ее огорошить.

Надеюсь, мне это удастся.

Сегодня я чувствую себя очень хитрым, ловким, умным (сверх, супер, архи).

Везучим. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.

— Согласен, — говорю я. — В таком случае могу я узнать, кто такой А.?

— А.? Первая буква алфавита, а что?

Пока она держится как ни в чем не бывало.

Либо до нее еще не дошло, либо она чиста.

Да поможет мне бог.

— На А начинается имя того, кто написал тебе записку.

О, она краснеет, ага, краснеет.

— Ах, мне? — лепечет она. — Записку, угу. Мне? Эй, парни.

— Конечно, тебе.

— Где ты ее нашел?

— В тронном зале.

— Эй, парни, угу, верно. На полу, угу. Я ее подняла и бросила — эй, парни.

— Наверно, он, этот твой А., не знает, что ты умеешь читать только красные цифры, которые зажигаются в магазинах на кассовых аппаратах.

Она пытается взять себя в руки.

— Будь уверен, я не умею читать.

Она заявляет об этом с гордостью.

— А он едва умеет писать. Хочешь, прочту, что он пишет?

— Эй, парни — эй, парни, не… не хочу…

— Ах не хочешь!

— Ладно, о’кей.

— Он пишет: «Я тебя люблю».

Елизавете приятно это слышать: она улыбается уголками сжатых губ.

— О, наверно, эти слова очень о’кей.

На ее лбу (челе) появляется сосредоточенная складка. В широко раскрытых глазах — ужас.

У, как она кричит! Ого!

— Ричард, ты опять трогал мусор! Бог тебя накажет.

Ой-ой-ой.

Она поняла. А я-то идиот, не подумал. И влип.

— Я? Да нет, я не прикасался к мусору, клянусь.

— Ты плохо кончишь, ох, плохо, а из-за тебя и я. Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

Приходится снова искать в ней сообщницу.

Упрашивать не выдавать меня.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

Вырывать клятву, что она меня не предаст.

Ох, друзья, ох, люди.

— Прошу тебя. Бетти!

— Жена не выдает своего мужа — эй, парни.

— Почему ты не говоришь «будь уверен»?

— О’кей, будь уверен.

— Обещаю тебе никогда больше этого не делать.

Надоело обещать, пропади оно пропадом. Аж зло берет.

Особенно сейчас, когда я всерьез собрался дать бой и выиграть (одержать победу).

У, они у меня запомнят.

— Эй, парни — эй, парни.

— Бетти, я не нарочно. Это получается само собой, это инстинкт, который сильнее меня. А все из-за ошибки в моих хромосомах (ах!).

Елизавета назидательно (предостерегающе) поднимает пухлый указательный палец.

Я стараюсь втянуть голову в плечи, под прикрытие горба.

— Твоя вера должна победить плохие хромосомы. Рикки должен бороться. Эй, парни — будь уверен!

— Да, Бетти, я буду стараться.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

Я ее ненавижу?

У, ненавижу.

Я повторяю и повторяю про себя слово «ненавижу», будто твержу молитву или монотонное заклинание.

Хорошо бы пристроить это слово к чему-нибудь более основательному. Например, к злости, к ярости.

Неужели мне не дано испытывать ничего, кроме скуки? Тоски?

Тоски одиночества (сиротства).

Ах.

Люди, я хочу, я должен ненавидеть, в противном случае я похож на того Ричарда только внешностью.

— Эй, парни. Уу.

Елизавета взяла записку.

Внимательно рассматривает ее, поворачивая то вверх ногами, то обратной стороной.

— Рикки.

— Что?

— Ты умеешь читать и писать. Говорил, что умеешь, о’кей? Значит, записка от А. — тебе.

Неужели? У, я должен поду-у-мать. Ненавижу. Ненавижу. У-у-у.

— Мне?

— Тебе, — убежденно заявляет она. — А. значит Анна, будь уверен.

Если бы так, люди!

— Анна, жена моего брата?

— Ага. Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

— Исключено. Она меня видеть не может.

— Эй, парни — эй, парни. Будь уверен, тебя все видеть не могут, одна Елизавета, твоя жена, может.

Ненавижу, у, ненавижу.

— Я тебя не просил приносить себя в жертву.

— Ты — нет, а мой отец — да. «Пойдешь за хромого Ричарда, папского сына. Ради моего бизнеса». Отец так и сказал, а я сказала «о’кей».

Елизавета произнесла все это спокойно.

Тщательно подбирая слова.

Следует признать, она умеет прекрасно пользоваться своими двумя сотнями слов. У, уверен, что двумя сотнями, не больше.

— Эй, парни — эй, парни.

Может, она еще и умная?

Не знаю, почему я женился именно на ней.

С моей фигурой выбирать не приходилось. К тому же меня не очень-то выпускали на люди. Можно сказать, держали в изоляции. Потом Его Святейшеству пришло в голову, что мне нужна жена.

Меня женили мой отец и отец Бетти, граф Оклахомский.

Высокий джентльмен. Неизменно одетый в черное. В темных очках.

Крупный капиталист. Оборотистый.

Себе на уме. Осторожный.

У нас нет газет. Но, даже если б и были, вы никогда не встретили бы в них его имя.

Граф Оклахомский. Ихихихихи.

— Эй, парни — эй, парни — эй, парни.

Ишь ты, она еще поет!

— Твой отец, граф Оклахомский. (Эхехе.) Незавидная участь. Что делать — поголовная ликвидация аристократии.

— Эй, парни. Наверняка его погубил твой отец со своими кардиналами.

— Ты так спокойно об этом говоришь. Неужели в тебе нет ни капли ненависти к моему отцу?

— Ненависти, гм?

Ясно, что это слово лежит на периферии словесного (языкового) созвездия Елизаветы.

Слово-то она знает, но, видно, не совсем хорошо. Не до конца.

Она повторяет его, вслушивается в звучание, повторяет еще раз:

— Не-на-висть.

— Да, ненависть. Ненависть, — говорю я с нажимом. — Чувствуешь, какое беспощадное слово? Как клинок. Слово, которое буравит, пронизывает, переворачивает все внутри. Ненависть. Ненавидеть. Чувствуешь, как звучит? Ты должна ненавидеть моего отца.

— За что? Ты ведь тоже присутствовал на ликвидации.

— Конечно. Мне предоставили эту честь. Так что ты и меня должна ненавидеть.

До чего приятно, о, до чего славно, люди (читатели?), смотреть, как эти господа исчезают в чреве земли! Иии.

Так было в тот день.

Мы приехали в Техас. Отец должен был освятить там самую высокую в мире гору мусора.

Не знаю, сколько тысяч футов в высоту — ух ты! — и в глубину — ух!

У людей было праздничное настроение, как всегда на мусорных торжествах — ах, — и там собралась вся аристократия великой Страны, человек сто.

Не знаю, почему в тот раз отец не покачал отрицательно головой, как обычно, когда я о чем-то его прошу («Ричард, мать правильно тебе говорит: не морочь голову отцу»).

Я попросил взять меня с собой — в составе свиты.

Он и бровью не повел. Это означало, что он согласен (не возражает).