Джеймс Блиш - Звездный путь (сборник). Том 2

— Какое еще послание? — спросил я. — Какое еще такое понимание?

— Это, — ответил Падма, — ты должен был бы рассказать нам. — Его взгляд был настолько цепким, что я почувствовал себя неуютно. Будто птица, сова, попавшая в луч прожектора. И тут я почувствовал, как во мне поднимается злость.

— А к вам-то какое это имеет отношение? — спросил я. Он слегка улыбнулся.

— Наши фонды Экзотики, — заговорил он, — несут большую часть финансовой поддержки Проекта Энциклопедии. Но ты должен понять, это НЕ НАШ Проект. Он — земной. Мы всего лишь несем ответственность за работу, связанную с пониманием человека человеком. Более того, между нашей философией и теоретическими построениями Марка имеются разногласия.

— Разногласия? — спросил я. У меня был нюх на новости даже тогда, только что после университета, и этот нюх кое-что почуял.

Но Падма улыбнулся, словно прочитал мои мысли.

— В этом нет ничего нового, — сказал он. — Основное разногласие, которое было у нас с самого начала. Если сказать коротко — и немного грубо — мы, на Экзотике, считаем, что человек подвержен усовершенствованию. Наш друг Марк верит, что человек Земли — Базовый Человек — уже достаточно усовершенствован. Но он пока еще не смог обнаружить эти усовершенствования и использовать их.

Я уставился на него.

— А какое это имеет отношение ко мне? — спросил я. — И к тому, что я слышал?

— Вопрос в том, сможешь ли ты быть полезным для него — или для нас, — холодно ответил Падма. На секунду мое сердце замерло. Ведь если экзотиканцы или Марк Торри потребуют мой контракт у земного правительства, я с успехом могу послать прощальный воздушный поцелуй всем моим надеждам на работу в Гильдии Службы Новостей.

— Я думаю — ни для кого из вас, — проговорил я как можно более спокойно.

— Возможно Посмотрим, — проговорил Падма. Он поднял руку и вытянул вверх свой указательный палец. — Ты видишь этот палец, Тэм? — Я посмотрел на него. И когда я посмотрел — неожиданно он мгновенно приблизился ко мне, вырастая до чудовищных размеров, затмевая все остальное в комнате. И во второй раз за этот день я покинул “здесь” и “сейчас” реальной вселенной и оказался в нереальном мире.

Неожиданно меня окружили молнии. Сам я находился во тьме, но меня швыряли эти молниеносные удары. Я очутился в какой-то огромной вселенной, где меня бросало на расстояния, равные световым годам, сперва так, потом иначе, словно я был частицей какой-то титанической борьбы.

Сперва я не понял ее, эту борьбу. Затем постепенно до меня дошло, что все эти яростные плети молний были отчаянной попыткой выживания и победы, как ответ на попытку окружающей древней, всепроникающей тьмы задушить и уничтожить молнии. Но это не была какая-то беспорядочная битва. Теперь я мог разглядеть, где было нечто похожее на засаду, а где — отступление. В борьбе между тьмой и молниями смешались стратегия и тактика, удары и контрудары.

И затем, в одно мгновение, пришла память миллиардов голосов, еще раз поднявшихся и закруживших вокруг меня в унисон молниям, что дало мне ключ к пониманию увиденного. Вдруг, подобно тому, как настоящая молния освещает на миг землю на многие мили вокруг, в проблеске интуиции я понял, что окружало меня.

Это была многовековая древняя битва человека за поддержание жизнеспособности его расы и продвижение ее в будущее. Непрестанная, яростная борьба этих звероподобных, богоподобных — примитивных, сложных — диких и цивилизованных — комплексных организмов, олицетворявших человеческую расу. Борьба за выживание и продвижение вперед. Вперед, все вверх и вверх, пока не будет достигнуто невозможное, пока не будут преодолены все барьеры, покорены все мучения, обретены все возможности. Пока все не станет молниями и темнота не исчезнет.

Именно голоса этой нескончаемой борьбы, длящейся многие сотни веков, я слышал в Индекс-зале. Это была та самая борьба, в которой экзотиканцы пытались разобраться с помощью своих странных психологических и философских чудес. ЭТА борьба привела к тому, что наконец-то была создана Конечная Энциклопедия, чтобы расположить на карте все прошлые века человеческого существования, с тем, чтобы тропа Человека в будущее могла быть вычислена точно.

ЭТО двигало Падмой и Марком Торри — и всеми остальными, включая меня. Потому что каждое человеческое существо находилось среди борющихся масс своих соплеменников и не могло избежать этой битвы жизни. Каждый из нас, живущих в это мгновение, принимал в ней участие, был составной ее частью и игрушкой в ее руках.

Но неожиданно при этой мысли я понял, что был иным. Не просто игрушкой этой битвы. Я был чем-то большим — потенциально, одной из решающих сил в ней, возможным повелителем ее действий. И тогда, в первый раз, я сжал в своих руках молнии вокруг себя и стал пытаться направлять их, поворачивать и подгонять их движения, заставляя подчиняться моим желаниям и целям.

Но по-прежнему меня швыряло на непередаваемые расстояния. Но я больше не походил на корабль, бессильно дрейфующий по бушующему штормами океану. А был кораблем, твердо управляемым, использовавшим ветер ему же в противовес. И в это мгновение оно впервые пришло ко мне — это ощущение собственной силы и власти. Ибо молнии подчинялись моим рукам, и направление их ударов — моему желанию. Я чувствовал это безграничное могущество внутри меня, не поддающееся описанию. И наконец ко мне пришло озарение — я действительно один из тех, кого никогда не швыряли и кому не надо было протискиваться куда-то. Я был наездником, Повелителем. И во мне была способность придать очертания хотя бы части того, к чему я прикасался в той битве между молниями и тьмой.

И только тогда, наконец, я заметил других таких же, как и я. Их было немного. Как и я — они были наездниками и Повелителями. Они тоже оседлали шторм, представлявший собой борющиеся массы человеческой расы. Мгновение мы могли двигаться в одном направлении, в следующее мгновение нас раскидывало на миллионы лет. Но я видел их. И они видели меня. И я понял, что они звали меня. Звали меня, чтобы я не продолжал свою борьбу в одиночестве, а присоединился к ним для какого-то общего усилия. Усилия, способного привести битву к завершению и установлению порядка из хаоса.

Но все, что было во мне от рождения, восстало против их зова. Слишком долго я был угнетенным и проклятым. Слишком долго я был игрушкой молний. А теперь, когда я почувствовал дикое удовольствие наездника там, где раньше ездили на мне — я наслаждался своей силой. Я не хотел принимать никакого участия в общих усилиях, которые могли, наконец, привести к миру. Я считал, что должен продолжаться лишь этот кружащий голову вихрь, и метания, яростные, как бестия, — и на его гребне должен быть я. Раньше я был прикован и порабощен тьмой моего дяди, но теперь был свободным и Повелителем. Ничто не могло заставить меня снова надеть на себя цепи. Я увеличил свой охват молний и почувствовал, как он стал шире и сильнее, и еще шире и сильнее.