Юрий Козлов - Ночная охота

Стихию распада было не преодолеть, не пробежать по-над ней хотя бы и по бесконечно длинному копью Дон Кихота. Антон подумал, что до сих пор жив не потому, что такой умный и сильный, а потому, что вокруг — живые мертвецы. И рады бы сожрать, да нет ни сил, ни воли. Количество переходит в качество, вспомнил читаное Антон. В какое качество может перейти безмерное количество пролитой крови? «Неужели лишь в то, что мне есть дело до прошлого, настоящего и будущего, а остальным нет?» — подумал Антон.

За необязательными рассуждениями, за коньяком, который мгновенно иссякал, как испарялся, как будто у стакана было раскаленное дно, так что постоянно приходилось наполнять, Антон почти забыл, зачем пожаловал к главнокомандующему.

Конявичус, набросив на плечи защитную куртку с трехцветным литовским флажком на рукаве, стоял у двери, пошатываясь, улыбаясь чему-то своему. Он пребывал в другом мире, вероятно, не менее значимом и интересном, нежели мир Антона. Но — всецело и исключительно для самого Конявичуса. Антону мир Конявичуса был неинтересен, как Конявичусу был неинтересен мир Антона. В несочетаемости миров разрушалась Божественная реальность, коренилась неизбывная печаль. Антон в очередной раз изумился собственному одиночеству.

— Поехали, — сказал Конявичус.

— Куда? — растерялся Антон. Глаза непроизвольно и подло скосились в сторону недопитой бутылки.

— Возьмем с собой, пусть прокатится, — рассмеялся Конявичус.

Остановив движением руки зашевелившегося было негра с автоматом на брюхе, главнокомандующий, печатая шаг, вышел в коридор. Антон следом. Спустились по скупо освещенной широкой лестнице.

— Машину, — приказал Конявичус часовым у входа. — Открытую, сегодня тепло. Без охраны. Если что — сами отобьемся.

Исполнили мгновенно и равнодушно. Точно так же, как пропустили, не обыскав, в министерство обороны Антона. Машину подали старую — с пулеметом на раме, по всей видимости, из тех, на которых воинство Конявичуса ворвалось в город.

Конявичус уселся за руль. Антон рядом. Пулемет отбрасывал в лунном свете тень, как будто у машины был кривой, воинственно задранный на звезды хвост.

Тьма быстро проглотила рванувшуюся вперед с выключенными фарами боевую заслуженную машину.

— В общем-то это не имеет значения, — произнес во тьме Конявичус, — но все кабинеты в правительственных учреждениях прослушиваются.

— И библиотека? — Антон не то чтобы испугался, но как-то вдруг отупел, потерял интерес к происходящему.

— Насчет библиотеки не уверен, — ответил Конявичус. — Кого там слушать? Деда-самогонщика? Смотри-ка, — усмехнулся, — выходит, его-то и надо было слушать.

Антону не понравилось, как он это сказал.

— Если все прослушивается, — возразил Антон, — значит, все докладывается. Почему капитан не предпринимает мер?

— Кому докладывается? — Конявичус хоть и вглядывался в несущуюся навстречу тьму, но не очень пристально. Не так, как человек, которому дорога жизнь. Не только своя, но и чужая. Сунься кто под колеса — раздавил бы и не обратил внимания. — Каких мер? Против нас? С кем он тогда останется? Что-то случилось, — произнес Конявичус. — Ход вещей нарушен. Никто не знает, что именно надо прослушивать, кому докладывать, что предпринимать. Только не думай, что это из-за этой твоей… как ее… реинсталляции. Это началось значительно раньше. Ты не причина — ты следствие нарушения хода вещей.

— И что из этого следует? — Антону не улыбалось вот так ни с того ни с сего закончить жизнь в бессмысленной ночной автокатастрофе посреди пустого города, но Конявичус, похоже, вел дело к этому.

— Конец, — коротко ответил главнокомандующий. — Из всего этого следует конец.

Он вдруг дал по тормозам. Машина стала посреди парка. Над ними сияло неправдоподобное небо. Вокруг стеной стояли деревья. Земля как бы отсутствовала. Земли не было. Антону показалось, что он умер и предстал пред Богом. Почему-то подумалось, что первый и, по всей видимости, единственный разговор с Богом должен состояться, если, конечно, должен, именно при таких декорациях. Антон помотал головой, прогоняя наваждение. Земля была. Машина впечаталась в нее всеми четырьмя рублеными протекторами. Небо вдруг странным образом вознеслось и потускнело. Вместо Божьего лика Антон увидел прямо перед собой опухшую от пьянства и недосыпа физиономию Конявичуса. «Господи, на что я трачу свое время?» — опечалился Антон.

— Так ли уж конец, Конь? — все же усомнился он, подумав про реинсталляцию.

— Конец, — сурово, как военно-полевой прокурор, подтвердил главнокомандующий. — Хотя бы потому, что я — второй человек в провинции — совершенно не стремлюсь сделаться первым. Это конец!

Антон промолчал. То была какая-то неожиданная, но, видимо, имеющая право на существование точка отсчета начала конца.

— Жить не хочу, — пожаловался, сильно отхлебнув из бутылки, главнокомандующий. — Разве это не конец?

«Для меня-то точно», — подумал Антон. Новый главнокомандующий не станет с ним церемониться — расстреляет без суда и следствия в первый же день. Антон вдруг осознал, сколь дорог ему Конявичус, не единожды спасавший его от верной смерти.

— Не горюй, Конь, — растерянно приложился к бутылке Антон. — Мы еще поживем!

— Может быть, — равнодушно отозвался главнокомандующий. — А может, нет. Что ты хотел мне рассказать?

— Все, — сказал Антон.

— Все? — пожал плечами Конявичус. — Это несерьезно. Мы не знаем собственных родителей, а ты говоришь «все».

…Сухой воздух в подземных залах библиотеки был стерилен, но дышалось трудно, как будто воздух состоял из невидимо пронзающих легкие игл. То была превратившаяся в воздух мельчайшая пыль, вставшая над кладбищем бумаги. Бумага сжималась, усыхала, как труп в пустыне. С нее испарялись буквы, заголовки, слова, обесцвеченные фотографии, знаки препинания. В ней растворялось содержание — кровь, смерть, выжигающее жизнь излучение, взорванные компьютерные производства, фиолетовое — в газовой гангрене — небо, несчастные, ищущие и не находящие спасения люди, другие, не менее несчастные, люди, отстреливающие их, как зверей, сгоняющие, как скот, в загоны, лишающие их имущества, расселяющие по неудобицам, наконец, вывозящие лишенцев на баржах в океан, высаживающие немногих уцелевших на белый антарктический берег, где тем предстояла медленная холодная смерть.

В библиотечном воздухе не хватало кислорода. Однажды у Антона начались галлюцинации, он потерял сознание. Спасибо, Фокей выволок наружу. Впоследствии Антон принял меры — доставил в библиотеку кислородный баллон. Однако дышать библиотечным воздухом было все равно трудно — душил астматический кашель. «Что ты хочешь, начальник, — сказал Фокей, — бумажная ржа что хошь прожрет».