Виктор Колупаев - Безвременье

— А как же... — успокаивал его Пров. — Это вовсе не исключено.

— А разве примкнуть к нашим взглядам будет для других чем-то диковинным и невозможным?

— Я лично этого не знаю, — искренне ответил Пров. — Не разобрался еще.

— Вот так и все, — опечалился Платон. — Сначала — не разобрался, а потом — уже поздно.

Митингующие, меж тем, избрали Отцом всех времен и народов того самого, маленького и лысого. Вытащив из-за пазухи кумачовые полотнища, с песнями двинулись они сначала вдоль недостроенного здания, а затем по улице. Их было немного, но вот из соседних улиц и переулков показались стражи в голубых мундирах, с ружьями и саблями, уверенно пристроились за демонстрантами и, четко чеканя шаг, запрудили улицу.

"Кто был ничем, тот станет всем сразу!" — реяло над Сибирскими Афинами.

Уже и самих демонстрантов не было ни видно, ни слышно, а голубые мундиры все шли и шли.

Про Платона коротенький, видимо, забыл, или не хотел лезть на свалку истории

— Что же нам с тобой делать, дед? — сам себя спросил Пров.

В глубокой прострации полусидел-полулежал Платон на скамейке с облупившейся, когда-то белой краской. Пров даже помахал перед его глазами рукой, но старец не реагировал на это движение.

— Дела, — сказал Пров. — И своих забот хватает, и этого Основателя Государства здесь не бросишь, еще помрет, бедолага... Видно, не то государство он основал, раз граждане этого самого государства так с ним поступают.

— Какое государство! — возмутился было я. — Никакой системы, сплошной бардак!

— Не скажи, Мар... Тут, кажется, все тщательно продумано. Только вот что нам с ним делать? — Это относилось уже к Платону.

Не знал, что с ним делать, и я. Прохожие старательно обходили нас метров за пятьдесят. В нескольких местах маячили небольшие группки "голубомундирников". И я вдруг почувствовал свою полную беспомощность и незащищенность. Вот подойдет десяток этих стражей... и все. Нам с ними не справиться. И никогда не узнаем мы, зачем сюда проникли, кто нас сюда толкал и что мы должны были сделать. В голове у Прова, похоже, не было, как и у меня, приемлемого плана действий.

— Если мы никому не нужны, — сказал Пров, — то ничего и не будет. Взять нас — пара пустяков. Если мы кому-то нужны, то пусть он подаст знак.

— Ага, — продолжил я. — Сейчас знамение на небесах появиться или ангел слетит к нам и аккуратно сложит крылышки на спине.

И ангел, действительно, появился! Не знаю уж, как он к нам подкрался, но теперь вот стоял в двух шагах, неприязненно ощетинившийся и насмешливый.

— Шагу нельзя ступить, чтобы вас не встретить! — скаля зубы в улыбке, сказал Рябой. — Что за напасть такая?

— Это судьба, — пояснил Пров. — Так уж ей хочется.

— Судьбу оставим в покое, — перестал улыбаться Рябой. На его темном, загорелом лице вспыхивали капельки пота, словно он долго и быстро бежал. — А у вас, как всегда, неразрешимые проблемы?

— Нет у нас никаких проблем, — спокойно ответил Пров. — А вот у этого деда есть. Отвести бы его домой. Полежит — очухается.

— Так в чем же дело? Отведи. Или ты не знаешь, где живет Платон?

— Запамятовал, — согласился Пров.

— Вот это-то и странно, ведь здесь каждый знает, где живет Основатель Государства. — Рябой помолчал немного. — Что-то мне наши встречи начинают надоедать.

— Так разойдемся и точка. Старика только не бросай здесь.

— Старика отведешь ты, — с нажимом сказал Рябой. — А если у тебя память дырявая, то мы поможем.

Позади Рябого стояло еще двое солдат в пятнистой маскировочной форме, с короткими автоматами, зажатыми под мышками и неприятно направленными в нашу сторону.

Философ Платон, кажется,  начал приходить в себя. Во всяком случае, он посмотрел на нас, хотя и непонимающе, но все же посмотрел, поводил широким носом вправо-влево.

— Ну вот, — сказал я. — Очухался. Мы его отведем, отведем.

— Хорошо, когда один из двоих более покладистый, понятливый, — одобрил мои слова Рябой. — А мы уж вас проводим, на всякий случай.

— Тут у Платона неприятный инцидент был...

— Вся жизнь — неприятный инцидент, — заключил Рябой.

Платон вдруг заволновался, попытался встать, запутался в своей одежде, напоминающей длинную простыню. Мы с Провом подхватили его под руки, утвердили на земле

— В Академию, — негромко произнес Платон и зашаркал по асфальту разношенными сандалиями, поддерживаемый нами с двух сторон.

Я надеялся, что он не забыл, где находится его знаменитая Академия. Так мы и шли, под надежной, но немного нервирующей охраной трех солдат. На перекрестках, как только мы к ним подходили, зажигался "зеленый" для пешеходов, тротуар метров на тридцать-сорок впереди был пуст, словно его выметал один только вид уставшего, ослабевшего, но все же идущего с достоинством Платона.

Академия располагалась в трехэтажном кирпичном здании. Небольшая площадка перед ней была запружена грузовичками, а из самого здания выносили мебель: столы, кресла, триклинии, лавки и шкафы. Платон, вздыхая и кряхтя, взобрался на второй этаж, прошел в конец длинного коридора, отворил дверь комнаты и в изнеможении повалился на деревянное ложе с возвышением для головы. Компьютер на столе, пара телефонов, старинное кресло, венские стулья, бар с бутылками, чашами и гранеными стаканами — вот и вся обстановка этого кабинета Платона, а, может быть, его комнаты отдыха.

— Вина, — попросил Платон. — Хиосского... Без воды.

Пров подошел к бару, выбрал бутылку, свернул ей пробку, налил в стакан, потом, немного поразмыслив, еще и в серебряную чашу, которую и поднес старику. Пока тот небольшими глотками пил вино, Пров обратился ко мне:

— Не знаю уж, какое здесь политическое устройство, но  ясно, что всем заправляют две личности: Платон и тот, маленький и лысый.

— Ильин — Иванов — Ульянов — Ивановский это, — сказал Платон, силы которого прибывали с каждым глотком выпитого вина. — Только он не личность, а личина, хотя и прибрал всю коммунию к рукам.

— Обидно? — спросил Пров.

— Больно... Вы диалектики?

— Нет, — ответил Пров.

— Да... Сейчас настоящих диалектиков днем с огнем не сыщешь. Все какие-то материалистические и исторические диалектики пошли, а в истинной диалектике ничего не понимают... Попробуйте хиосского... Все равно теперь разворуют.

Пров налил еще стакан вина, подал мне, сам взял первый. Мы пододвинули стулья к ложу великого старца и, по-варварски осушив стакан, Пров сказал:

— Нам бы хотелось знать, что здесь происходит?

— А! Уже ничего не происходит. Так... Сама собой доигрывается история.