Филип Фармер - Т. 11. Любовь зла. Конец времён. Растиньяк-дьявол

Она вздрогнула.

— Тот самый Челис? — проговорила узница. — Что он из себя представляет?

— Далеко на севере есть такое место, куда ссылают своих неисправимых преступников как земляне, так и ссассароры. Это потухший вулкан. Его внутреннее пространство ограничено уступчатыми стенами и представляет из себя идеальную тюрьму, из которой сбежать невозможно. Те, кто упорно продолжал вести противоестественный образ жизни, подвергаются в ней специальному лечению.

— Им пускают кровь? — Глаза ее расширились, а язык принялся нервно и жадно облизывать губы.

— Нет. На них просто надевают особый тип Кожи. Эти новые Кожи бьют еще более мощными разрядами, чем обычные.

Напрямую связанные с той или иной привычкой, от которой Кожи стараются излечить наказуемого, разряды способствуют выздоровлению. Кроме того, эти особые Кожи используются для выявления скрытых противоестественных эмоций. Они выправляют отклонения от нормы. В результате, когда человеку, прошедшему через Челис, разрешается покинуть пределы тюрьмы и вновь занять свое место в обществе, он оказывается полностью здоровым. Тогда ему возвращается его постоянная Кожа. Отныне ей не составит труда удерживать ее носителя в рамках дозволенного. Челисованный человек является прекрасным гражданином.

— А что, если бунтарь сопротивляется челисованию?

— Тогда он останется в Челисе до тех пор, пока не решится стать челисованным.

— Но если меня отправят туда и будут кормить не по амфибианской диете, я непременно состарюсь и умру! — Голос Люзин сорвался на крик.

— Нет. Пока ты не выздоровеешь, правительство будет кормить тебя по той диете, в которой нуждается твой организм. За исключением… — Растиньяк запнулся.

— За исключением крови, которой меня лишат, — жалобно протянула она. Затем, осознав, что унижает себя в глазах жителя суши, взяла себя в руки. — Король амфрбиан не позволит им проделать такое со мной, — решительно заявила она. — Когда он услышит об этом, то потребует, чтобы меня отпустили. А если король людей откажется, то мой король применит силу, лишь бы вернуть меня.

Растиньяк улыбнулся.

— Надеюсь, именно так он и поступит, — сказал он. — Может, тогда мой народ наконец проснется, сбросит с себя свои Кожи и повоюет с вашим народом.

— Так вот чего вы добиваетесь, философы насилия! Как бы не так, ничего у вас не выйдет! Мой отец, амфибианский король, не так глуп, чтобы объявлять войну.

— Полагаю, что нет, — ответил Растиньяк. — Ради твоего спасения он пошлет вооруженный отряд. Если их поймают*, они объявят себя уголовниками и скажут, что приказы короля их не касаются.

Люзин подняла голову и посмотрела наверх: не подслушивает ли их, склонившись над колодезным зевом, стражник. Убедившись, что там никого нет, она кивнула и проговорила:

— Ты все верно сообразил. Вот почему мы так потешаемся над вами, глупыми людьми. Вы, как и мы, прекрасно понимаете, что происходит, но боитесь сказать нам. Вы продолжаете цепляться за свою политику «подставь другую щеку» и считаете, что она разжалобит нас и обеспечит мир.

— Но не я, — заметил Растиньяк. — Мне отлично известно, что существует лишь одно решение всех человеческих проблем. Это…

— Это — насилие, — закончила она за него. — Вот что ты проповедуешь. И вот почему ты здесь, в этой камере, и ждешь суда.

— Ты не поняла, — сказал он. — Людей не сажают в Челис за то, что они предлагают новые философские системы. Пока они ведут себя естественно, им можно говорить все что угодно. Они даже могут обратиться к королю с петицией, чтобы их новую философию возвели в закон. Король передает петицию в Палату депутатов. Те обсуждают ее и предлагают новую философию на рассмотрение народу. Если народу она понравится, то становится законом. С этой процедурой лишь одна загвоздка: может пройти целых десять лет, прежде чем Палата депутатов начнет обсуждение закона.

— А за эти десять лет, — усмехнулась Люзин, — амфибиане и амфибианские приемыши завоюют всю планету.

— Это уж точно, — согласился Растиньяк.

— Человеческим королем является ссассарор, а ссассарорским королем — человек, — сказала Люзин. — Наш король не видит причин для изменения данного статус-кво. В конце концов, кто как не ссассарор несет ответственность за Кожи и за положение человека в обществе разумных на этой планете? Так с какой стати должен он благоволить к политике насилия? Ссассароры ненавидят насилие.

А ты, значит, проповедовал насилие, не дожидаясь, пока его узаконят? Поэтому ты сейчас и сидишь под замком?

— Не совсем так. Ссассарорам давно известно, что чрезмерное подавление природной воинственности человеческой натуры способно вызвать только взрыв. Поэтому они и узаконили противоправные действия — до определенного предела, конечно. Король, таким образом, неофициально сделал меня главой подполья и снабдил к тому же государственной лицензией на проповедь насилия. Но только не на осуществление его на практике. Мне даже разрешили пропагандировать ниспровержение нынешней правительственной системы — пока я не начну действовать, что весьма чревато последствиями.

А за решеткой я сейчас потому, что сюда засадил меня министр по злонамеренным делам. Он приказал проверить мою Кожу, и ее нашли «нездоровой». Вот он и решил, что меня лучше упрятать подальше под замок и подержать там, пока она снова не «выздоровеет». Но король…

Смех Люзин зазвенел серебристыми колокольчиками. Какими бы кровожадными наклонностями она ни обладала, у нее, что ни говори, был чудесный голос.

— Ну, насмешил! — проговорила она. — И как тебе, с твоими-то смелыми идеями, нравится, чтобы на тебя смотрели как на безобидного шута или просто как на больного человека?

— Точно так же, как и тебе! — огрызнулся он.

Она ухватилась за решетку на окне и так крепко сжала ее, что на тыльной стороне ее тонких удлиненных кистей набухли вены, а перепонки между пальцами натянулись, словно раздуваемые ветром шатры. Лицо ее исказилось.

— Трус! — бросила она ему. — Почему ты кого-нибудь не убил и не вырвался из этой смехотворной шкуры, в которую ссассароры обрядили тебя?

Растиньяк молчал. Это был хороший вопрос. Почему он не сделал этого? Убийство логически вытекало из его философии. Но Кожа делала его покорным. Да, какой-то частью своего сознания он понимал, что намеренно закрывает глаза на ту конечную цель, к которой медленно, но неотвратимо двигались его идеи.

А кроме того, был еще один нюанс в ответе на ее вопрос: если бы ему пришлось убивать, он не стал бы убивать человека. Его философия была обращена против амфибиан и морских приемышей.