Эльрида Морозова - Кто я
Раньше я выделял некоторые вехи в моей жизни. Был период времени, который я называл «До Нее». Следующий период назывался «Она». Потом было «Что-то», «Другая Она» и наконец, когда я все понял.
Сейчас я точно знал, сколько дней прошло с того момента, когда я прозрел. С одной стороны, мне было приятно то, что столько времени я остался незамеченным и неразоблаченным. С другой, а что дальше? Есть ли какой-то смысл жить в такой ситуации?
Я размышлял о смерти. Возможна ли она? Самым хорошим выходом в моей ситуации было бы умереть. Только у меня было ощущение, что ничего из этой затеи не получится.
Один раз я был очень близок к разоблачению. Я стоял и рассматривал план эвакуации. Хотелось запомнить там все. И вдруг услышал за собой голос толстяка:
– Что, выход ищешь?
Сердце у меня упало вниз. Толстяк меня разоблачил. Он понял, что я понимаю. Мне хотелось все отрицать, но это выдало бы во мне человека. Я не мог даже посмотреть на толстяка, так как машины не смотрят по сторонам. Они только делают свою работу. Поэтому я продолжал тупо стоять возле плана эвакуации и смотреть. Уже не на него, а мимо. Правда, толстяк вряд ли бы это заметил.
А он посмеивался:
– Посмотри, посмотри. Может, чего полезного вычитаешь…
Я еще долго ждал, что вот-вот он перестанет смеяться и позовет других людей. Они придут с излучателями, и от меня ничего не останется. А когда я пришел в себя, то увидел, что толстяк сидит за столом и что-то делает в своем компьютере.
– Убирать за собой не надо, все равно еще руду привезешь. После все сделаешь, – сказал он мне, не отрываясь от экрана.
Я сел в грузовик и уехал. Руки мои тряслись. Мне казалось, что я несказанно счастлив, что так легко отделался. Я мог бы быть разоблачен. Но толстяк не придал значения тому, что увидел.
Однако впредь нужно быть осторожнее. Не вести себя так, чтобы было видно, что я что-то соображаю.
На восемнадцатый день случилось нечто необычное. Я стоял возле грузовика, собирался сесть в него и уехать. И вдруг услышал неясный шум. Я все отставил и пошел посмотреть, что случилось. Машины так не делают. По программе я должен был сесть и уехать. На там происходило что-то до такой степени нестандартное, что на меня никто не обращал внимания.
Какой-то раб, работая бурильной установкой, отколотил от горной породы слишком большой кусок. Огромный камень упал прямо на него. А он в это время бурил породу и дальше.
Когда его извлекли из-под каменный глыбы, то увидели, что он пробурил себе ногу, так как бур до сих пор работал. Раб был больше похож на кусок мяса, чем на живого. Я стоял, смотрел на это и думал о том, что этому парню повезло. Он спокойно себе умер и не мучается сейчас в этих условиях.
Его пронесли мимо меня на носилках. Врач бегло осматривал его.
– Все кости, кажется, целы. Восстановим. К обеду он уже будет на работе. А мясо на ноге просто срастим. Он даже знать не будет о том, что был ранен.
Эту фишку людей я уже выучил: «Он даже знать не будет о…» На этом была построена вся их философия.
Я пошел в грузовик. Надо было выполнять работу, пока не увидели, что я смотрю куда не надо. На душе было муторно. Мне казалось, что умереть тут действительно невозможно. Как бы ты не покалечился, тебя восстановят, а потом обработают, и ты даже знать не будешь, что было прежде.
Мелькнула неясная мысль о том, что я уже пробовал так делать. Если я думаю о смерти сейчас, если думал о ней пятнадцать дней тому назад, то где гарантия, что не думал о ней еще прежде? А если я и пытался покончить с собой? Меня могли восстановить точно так же, как собирались восстановить этого парня. Потом, возможно, у меня оставались какие-то шрамы, ссадины и опухшие коленки. Если человеческая медицина так сильна, почему она мне все это не заделала так, чтобы я об этом даже вспомнить не смог? Может, все было еще хуже?
Мне надо обязательно вспомнить, что именно произошло в тот момент, который я называю «что-то».
Девушка толстяка любила слушать музыку. Когда она приходила к нему в гости, они приносила с собой какой-то электроприбор, который она называла плеер.
– Моя любимая песня, – сказала однажды девушка толстяку.
Они оба стали слушать. И я тоже прислушался к словам.
Пели про любовь. Про то, как прекрасно быть вместе. Девушка чуть не пустила слезу. Толстяк сказал, что это очень романтичная песня. Он обнял девушку одной рукой и потрепал по плечу.
Возможно, я толстокожий чурбан, но песня не произвела на меня впечатления. Когда в мире творится такое: насилие, рабство, воровство памяти и души, то песни про любовь уже не трогают.
Почему бы этой девушке не пустить слезу по тем, кого насильно лишили не только любви, но и себя самого?
– А у меня другая любимая песня, – сказал толстяк и включил свою.
Эта песня была о том, как гордо звучит имя – Человек. Человек очень велик, он сделал многое. Он строит города и делает дороги, он покорил звезды и морские глубины. Быть человеком круто.
Кроме этого человек разрушил цивилизацию мирных жителей, сравнял с землей их культуру, а их самих взял в вечное рабство. Об этом в песне не пелось.
Я не понимал этих людей. Ничего удивительного: они тоже не понимают нас.
Однажды я сбился со счета. Кажется, я отсчитывал тридцать восьмой день. Только когда это было? Пытался вспомнить, но не мог. Тут один день так похож на другой, что трудно не сбиться со счета.
Я словно очнулся, опомнился. Я также бегал на работу, приходил спать домой, так же ходил в столовую раз в неделю. Мое существование с памятью мало чем отличалось от того, что я вел раньше. Все было как обычно.
И я понял, что деградирую. До этого было наоборот: я все больше понимал, соображал что-то. Сейчас я начал привыкать к своему состоянию. Меня уже мало волнует мое положение. Я смирился. Я снова начал впадать в то состояние, что было раньше: дом-работа, работа-дом. А зачем все это? Зачем тогда мне память, если ей не пользоваться? Зачем умные мысли в голове, если не можешь найти им применения?
И тогда я впервые подумал о том, что люди, возможно, поступили с нами гуманно, стирая память. Иначе было бы так жестоко и туго жить дальше. А когда ничего не знаешь, то, вроде бы, и неплохо…
Но нет. Это была байка наподобие тех, что рассказывали люди, включая излучатель. То, что совершенно не соответствовало действительности.
Лучше было иметь память и хоть какое-то осознание. Лучше осознавать себя в самом ужасном месте на свете, чем не осознавать совершенно. Это точно.
Так что деградировать мне нельзя, иначе я снова превращусь в бездушную машину. Но на сей раз не под действием излучателя, а по собственной глупости. И это, наверное, будет серьезнее. Если ты принимаешь решение о том, каким ты должен быть, оно влияет на тебя сильнее, чем чье-то решение о том, каким нужно быть тебе. Я же смог понять всю эту систему, хотя люди не оставляли мне шансов.