Павел Когоут - Палачка

После этого он дружески попрощался с доктором Тахеци. — простите, — сказал он. Взяв у него мертвую курицу, он подал ее пани Тахеци.

— После стольких волнений, — сказал он, — сытый ужин наверняка придется кстати вашей семье. А закуску вы найдете в ванне.

— Боюсь, — запинаясь, выдавила пани Тахеци, — что мы ввели вас в расходы…

— Помилуйте, сударыня, — сказал профессор, — какие там расходы! Существует прекрасная старинная традиция: казнимые заказывают у казнящих последний ужин — по-немецки это звучит очень метко „Henkersmahlzeit".[11] Зато мы имеем право на все, что останется.

— А у них каждый раз глаза разбегаются, — весело сказал доцент Шимса, — бесплатно ведь. Поназаказывают себе всякой всячины, а у самих потом всегда аппетит пропадает. Вы позволите забрать из ванной наше снаряжение?

Доктор Тахеци апатично наблюдал, как его жена помогает профессору Влку надеть пальто. Доцент Шимса, поблагодарив, оделся сам. Оба гостя пытались смягчить бестактность хозяина понимающими улыбками. Профессор Влк церемонно поклонился.

— У нас не принято говорить до свидания, — произнес он, — но сегодня особый случай, и потому мы говорим: успешного сотрудничества!

— Извините, — сказала пани Тахеци, — муж не хотел вас обидеть.

Лизинка благовоспитанно сделала книксен.

— Ах, — сказал Доцент Шимса, уже державший в Руках все их снаряжение, — одну минутку! Он поставил бидон, нагнулся к чемодану и открыл его. Среди крюков, молотков и ремней лежал моток конопляной веревки. Шимса вынул из кармана складной нож, отрезал сантиметров тридцать веревки и протянул девушке, словно это был цветок.

— На счастье, барышня! — галантно сказал он. — Ещё теплая!

Его жест был так выразителен, что Лизинка едва не понюхала веревку. Затем оба гостя прикоснулись белыми перчатками к черным шляпам и удалились.

Не дожидаясь, пока на лестнице смолкнут шаги, — значит, гости еще могли слышать доносящиеся из квартиры звуки, — пани Тахеци с курицей в руках влетела в спальню, захлопнула дверь и повернула ключ. Доктор Тахеци остался наедине с дочерью.

Теперь она была полностью в сфере его интеллектуального влияния, но сила, которая буквально минуту назад впервые в жизни вдохновила его на борьбу — он даже был готов драться, — испарилась без остатка. Его хватило лишь на то, чтобы взять Лизинку за подбородок и заглянуть в ее детские глаза.

— Лизинка, — горячо зашептал он, — мы с тобой всегда были друзьями и никогда не лгали друг другу. Так скажи мне, только честно: неужели ты в самом деле могла бы казнить людей?

Лизинка чистосердечно пожала худенькими плечиками.

— Лизинка, — потрясенно произнес доктор Тахеци, — неужели тебе, моей дочери, больше хочется стать палачом, чем, к примеру, булочницей или садовницей?

Лизинка честно кивнула прелестной головкой.

1-го сентября без пятнадцати восемь утра сидевший на переднем сиденье доктор Тахеци закрыл глаза и попытался убедить себя, что в здании, к которому подъезжает такси, находится философский факультет.

Пани Тахеци вспоминала, как она первый раз пришла в высшую женскую школу и как она в тот день выглядела — с химической завивкой, на высоких каблучках, в узкой клетчатой юбке и облегающем красном свитерке, которые уже тогда подчеркивали ее расцветающую женственность. Она не могла не признать, что внешне абсолютно на нее не похожая, нисколько не уступает ей в обаянии. И чтобы вконец не расчувствоваться, она попыталась угадать ее мысли. Лизинка следила за таксистом. Когда он поворачивал налево, то круто заносил влево правую руку. Когда загибал направо, то левую руку перебрасывал к правой и рулил обеими. Когда ехал прямо, то правую руку держал на верхней половине руля, а левую — на нижней.

Сентябрь был сухой, душистый и солнечный, все еще дышало летними каникулами. Здание с зарешеченными окнами и бронированными воротами, открывавшимися, как гармошка, своим мрачным видом совершенно не гармонировало с окружающей природой. Таксист, всю дорогу не спускавший глаз с зеркала заднего обзора, внезапно включил фары, — он решил, что везет принцессу. Когда они остановились у тюрьмы, он ошарашено спросил:

— Кто тут у вас?

— Сюда берут нашу дочь, — гордо сказала пани Тахеци.

Водитель еще раз взглянул на Лизинку и изумленно спросил:

— И надолго?

— На год, — важно произнесла пани Тахеци. Но тут же спохватилась, что сболтнула лишнего.

Вот сволочи! — не сдержался таксист. — Она ж еще совсем ребенок!

Но тут же спохватился, что перегнул палку, и укатил. Дежурный долго изучал Лизинкино свидетельство о рождении и пропуск. Потом сказал:

— А вы оба?

— Мы родители, — сказал доктор Тахеци. — мы думали…

— Пора от этого отвыкать, — строго сказал дежурный скорее по привычке, чем из неприязни. — И покиньте помещение!

Затем он нажал кнопку звонка и принялся барабанить пальцами по рукоятке пистолета. Доктор Тахеци подумал: сейчас самое время схватить дочь за руку и что есть силы бежать к трамваю. Но, вспомнив, что на заявлении о приеме стоит его подпись, понурил голову.

— Лизинка! — торжественно сказала пани Тахеци. — Иди, моя девочка, и учись так, чтобы радовать нас своими успехами.

Она вспомнила, как мать перекрестила ее на пороге высшей женской школы, и перекрестила Лизинку. Дежурный отвернулся — на него тоже накатили щемящие душу воспоминания детства. Лизинка подставила щечку, и доктор Тахеци вяло ее поцеловал.

— Ну, здорово! — сказал красивый, но поразительно бледный парень. Соскочив с подоконника, он смотрел на нее с восхищенным удивлением.

— Так ты и есть, — спросил он, — та самая девчонка? Это ты будешь с нами учиться?

Лизинка кивнула.

— Ну и дела! — изумленно сказал он.

Выйдя в коридор, он открыл одну из дверей и крикнул:

— Господа, она здесь!

В просторном помещении, где стояли доска, семь парт, человеческий скелет и стенды и которое лишь по решеткам на окнах можно было отличить от кабинета естествознания, пятеро ребят играли в „мясо“. Четверо по очереди с оттяжкой били пятого по заду двумя пальцами; тот стоял, упершись локтями в колени, и тщетно пытался отгадать, кто его ударил, чтобы поменяться с ним местами. Знакомились так, как обычно знакомятся сверстники.

— Привет, — сказал добродушный с виду толстяк в джинсах с комичными заплатами в цветочек. — Ну, в общем, я Франта.

— Привет, — хором сказали двое мальчиков. — Мы Петр и Павел.

Это были близнецы — ни внешностью, ни одеждой не отличались друг от друга, и только проборы в гладких черных волосах были у них на разные стороны.