"Фантастика 2026-62". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Сапожников Борис Владимирович
– Кто такой?! – рявкнул на меня пехотный штаб-офицер с вмятиной от пули на знаке.
– Поручик Ирашин! – представился я.
– Поручик, – сказал тот, – вот и отлично. Становитесь на место в пехотном строю. Знаете, где оно? – Я кивнул. – Вот и отлично, – повторил штаб-офицер с вмятиной на знаке. – Ваша задача шагать в ногу с ротой и не отбиваться далеко от солдат. С командованием справятся и унтера.
– Я понял вас, ваше высокоблагородие, – ответил я, занимая место поручика в строю.
– А вот и егеря, – добавил штаб-офицер, махнув рукой командиру егерской команды. – Вы что там, к валу примёрзли, что ли?
Егерский поручик никак не ответил, только козырнул и построил своих людей между ротами штаб-офицерова батальона.
Место егерей на валу заняли команды конной артиллерии. Командовал ими, как не странно, сам генерал-адъютант Григорий Орлов. И ещё мне показалось, что я узнал в командире одной из них поручика Баневича. Быстро отцепив орудия от передков, бомбардиры открыли огонь по выстроившемуся у тыловых рогаток противнику. И тогда пугачёвцы пошли в атаку.
Их повёл одетый в чёрную кожу комиссар с поднятой шашкой. Они шли с некой, никогда раньше не слышанной мною песней. С каждым шагов превращаясь из ошеломлённых поражением и сломленных солдат, в гордо идущих на смерть бойцов, готовых сложить головы, но не сдаться, не побежать. Тем более что и бежать-то им было по сути некуда.
Будучи в пятидесяти саженях от нас, пугачёвцы ринулись в рукопашную. Без единого выстрела. В этот момент унтера в нашем строю закричали, часто опережая обер-офицеров:
– К залпу товьсь! Целься!
А когда до бегущих пугачёвцев осталось меньше десятка саженей, над шеренгами пронеслась команда «Пли!». И тысячи мушкетов почти одновременно выплюнули свинцовую погибель в перекошенные лица бегущих бунтовщиков. На несколько секунд всё окуталось дымом, в котором выделялась только замершая фигура комиссара в чёрной кожаной куртке, а потом из этого порохового тумана вырвались пугачёвцы. Перекошенные лица, почерневшие от крови шинели, глаза горят дикой злобой, какой мне прежде видать не приходилось. Вот тогда, впервые в жизни, мне стало по настоящему страшно. И я ударил палашом по этим лица, раз другой, третий. И продолжал бить, бить, бить.
Это была не битва. Это была настоящая кровавая вакханалия. Никакого порядка. Ничего общего с моими представлениями о войне. Да, они были далеки от идиллических. Я всё же прошёл одну кампанию, и довольно жестокую, однако то, что творилось сейчас, ни в какие рамки не лезло. Пугачёвцы будто с цепи сорвались. Они кидались на нас, тыча штыками, били прикладами, мы отвечали тем же. Я крушил палашом во все стороны, стоило заметить серую шинель, как тут же туда следовал удар. Шеренг уже не было. Всё смешалось. Свои, чужие, враги, товарищи. Где-то на фланге возвышались кавалеристы, казавшиеся сейчас чем-то далёким и нереальным, как фигуры на горизонте. Трещали, ломаясь, чьи-то кости. Кричали люди и кони. Где-то хлопали отдельные выстрелы. Звенела сталь. И всё это сливалось в единый гул баталии. Он вливался в уши смертельным ядом, отравляющим всё тело.
Сколько длилась эта кровавая вакханалия, знать не знаю – ведать не ведаю. Я как заведённый крутился, рубил палашом, даже не особенно заботясь глянуть, попал ли, стал ли мой удар смертельным или нет. А потом, как-то неожиданно, враги кончились. Раз – и нету их. Не надо никого рубить, никто не кидается на тебя с мушкетом, шашкой, штыком. Я замер посреди чудовищного поля, где снега не было видно от трупов, ступить было некуда. Трупы, трупы, трупы. Кругом, во всех направлениях. Людские и конские. В мундирах и шинелях, цвета которых разглядеть невозможно. Сломанное оружие. Барабаны и трубы. Только тут я понял, насколько сильно устал за этот бесконечный день.
И тут вдруг над смертным полем грянуло дружное, слитное, такое же усталое, как все мы «Ура!». «Ура!» кричали кирасиры Военного ордена, вскидывая над головами палаши и шляпы. «Ура!» гремело над шеренгами пехоты. «Ура!» солдаты потрясают мушкетами. «Ура!» надрываю я горло вместе со всеми, размахивая палашом, куда только усталость делась. «Ура!» – и реют над полем знамёна полков и самое большое знамя – Российской империи.
Я опустился на большой барабан и вложил палаш в ножны. На устье их появилась кровь, значит, я не удосужился даже протереть клинок. Такого со мной раньше не бывало никогда. Но сейчас мне было на это попросту наплевать.
Глава 25.
Комбриг Кутасов и Емельян Пугачёв.
Весть о поражении у Вороньего леса и гибели армии опередила даже возок Кутасова. Она пришла в Москву вместе с запыхавшимися иррегулярами, примчавшимися в Первопрестольную на взмыленных конях. Поэтому приехавшего комбрига встречали мрачные взгляды горожан и молчание Пугачёва. Он принял Кутасова, сидя на древнем троне, помнившим седалище Ивана Грозного и деда его, и прадеда, наверное, тоже. И был «народный царь» воистину грозен и величественен. Он даже не сидел, но восседал, и где только набраться успел такого величия. Ведь казак же простой с Дона, но теперь уже назвать его иначе, как «ваше императорское величество», язык бы не повернулся даже у Кутасова.
Комбриг стоял перед троном московских царей на костылях, выструганных на скорую руку непосредственно перед аудиенцией. Поклониться в таком виде он не мог, чему был только рад.
– Итак, товарищ главком, – мрачно произнёс Пугачёв, – ты потерял армию. Потерпел поражение. А что обещал мне? Победу? Суворова в железной клетке обещал приволочь мне сюда. – Он топнул ногой по ступенькам трона.
– Военная фортуна оказалась на стороне Суворова, – пожал плечами, насколько позволяли костыли, Кутасов. – Мы сделали всё, что смогли, но войска у него куда лучше обучены, про добровольцев я просто молчу, и даже ретраншемент не помог. Но у нас осталась Резервная армия комкора Гвоздя, с Урала со дня на день должны прибыть подкрепления. Провианта, не смотря на зиму, в столице вполне довольно, да и крестьянство окрестных губерний за нас…
– Ты уже говорил мне обратное, главком! – перебил его Пугачёв, треснув кулаком по подлокотнику трона.
– Врагу надо было дать полевое сражение, – ничтоже сумняшеся, принялся откровенно лгать Кутасов, – пусть даже оно закончилось нашим поражением, и поражением сокрушительным, что греха таить. Но теперь у врага не осталось сил, чтобы взять Москву с наскока или же взять в плотное кольцо осады. Мы не застрянем в столице, как поляки в шестьсот двенадцатом, ибо против них была вся земля русская, сейчас же сама земля русская – вся за вас, Пётр Фёдорович. Потому и с провиантом у нас проблем не будет.
– Ну что ж, главком, – выдохнул Пугачёв, – я снова поверю тебе. Но, сам понимаешь, это последний раз. – И добавил тихо, так что Кутасов едва услышал: – Для нас обоих.
Прохромав прочь из тронного зала, Кутасов сел в свой возок и направился к московским цейхгаузам. Непосредственно перед визитом к «народному царю» к нему заходил воентехник Муравьёв, заведовавший ими, и сообщил, что с Урала прибыл большой обоз. Правда, воентехник не успел толком объяснить, что именно было в том обозе. Именно поэтому Кутасов поспешил к цейхгаузам, он не особенно надеялся, что Кондрашов пришлёт ему некое чудо-оружие, однако с его помощью можно было надеяться отстоять Москву.
Резервная армия комкора Гвоздя, она же по совместительству, столичный гарнизон, была приведена в состояние боевой готовности. Круглые сутки дежурили на стенах кремля, последнего рубежа обороны, пластуны с длинными нарезными ружьями. Почти все они остались в Москве, ибо как рассудил перед выступлением Кутасов, от лёгкой пехоты будет больше толку при обороне города, нежели в полевом сражении, ведь они всё же сильно уступают в обученности суворовским егерям. Вместе с ними держать оборону стен должны были три ударных батальона Резервной армии, вооружённые против обыкновенного не мушкетами, а ручными мортирками. Оружие это было хоть и устаревшее, но практически незаменимое при отражении штурмов. Ведь довольно тяжело карабкаться по лестницам на высокие стены Московского кремля, когда на голову тебе сыплются, словно градины, небольшие ядрышки.