Возвращение в Навь - Татьяна Филатова
В ответ тишина. Опустив ноги на пол, Сергей выставил руки вперед и стал двигаться, как он думал, к столу, но чуть не упал, споткнувшись обо что-то большое и тяжелое. Выругавшись, Сергей поднялся и заметил, как впереди на столе едва заметно исходил свет от перевернувшегося телефона. Обойдя то, обо что он споткнулся, Сергей дошел до стола, взял в руки телефон, посветил на стол и обомлел: все двенадцать кукол, внутри которых Анастасия Ильинична заклинаниями пленила души мужчин, сидели на столе, образовывая собой круг, внутри которого лежала новая тряпичная кукла – тринадцатая, та самая, что и предназначалась душе Сергея. Он светил на эти старинные, самодельные игрушки, сшитые из старой льняной ткани и набитые соломой, и не мог понять, как они здесь оказались. Вдруг в один момент все эти куклы повернули к Сергею свои головы, из-за чего он, испугавшись, вскрикнул и, попятившись, завалился назад, снова споткнувшись о то же, обо что и минуту назад. Как оказалось – об открытый сундук, стоявший до этого под койкой. Сидя в весьма неудобной позе между старым большим сундуком и кроватью ведьмы, он вновь услышал мужские голоса, что шептались там – в центре комнаты, в районе стола… Но к этому звуку вдруг добавился и звук шелеста маленьких крылышек, из-за чего Сергей вновь вздрогнул и стал пятиться, сидя на полу, однако ползти уже было некуда, а потому он вместе с ногами забрался на скрипучую кровать.
- Какого черта? – выругался он, светя в сундук, где в каждой банке, в нем хранившейся, теперь бились маленькие птички, желающие вырваться на свободу.
Сергей посветил на стол: двенадцать пар глаз – какие из пуговиц, какие из угольков, что отражали свет от фонарика его телефона, смотрели прямо на него, и, казалось, они смотрели даже сквозь него. В том, что все те заточенные души в тот момент его видели, Сергей не сомневался, как не сомневался и в том, что птицы, которые на самом деле являлись душами красивых, юных девушек, чьи образы, как наряды, на себя примеряла Настасья, когда отправлялась на тот свет, отчаянно желали вырваться из своих банок.
- Мне вас выпустить? – неуверенно спросил Сергей, беря в руки банку с трепыхающейся в ней канарейкой. – Я не убью вас, если открою их?
Канарейка перестала бить крыльями, остановилась и принялась негромко постукивать своим клювиком по стеклу изнутри банки.
- Ну ладно… - с сомнением в голосе проговорил Сергей, положил телефон на кровать так, чтобы свет от фонаря светил не в потолок, а вперед, и осторожно размотал завязанную нить, что сдерживала ткань поверх банки, понимая, что в данный момент рушит многовековое проклятие ведьмы. Канарейка выпорхнула и полетела в сторону окна, но, не долетев до него, растворилась, превратившись в белую дымку, что тут же и рассеялась. Когда это произошло, остальные птицы, которых было не менее десятка, стали стучать своими клювиками по внутренним стенкам склянок, в каких и были заточены. Одну за одной Сергей выпускал птиц на волю, видя, как души несчастных становились маленьким облачком, а потом и вовсе рассеивались, обретая, наконец, долгожданный покой. Последняя банка, в которой была запечатана маленькая синичка, выглядела настолько древней, настолько потемневшей от времени, что Сергей даже не мог предположить, сколько ей было веков…
Выпустив последнюю птицу, Сергей задумался: почувствовала ли это каким-то образом Анастасия? Могла ли она, будучи сейчас на том свете, узнать о том, что ее пташки обрели покой, которого она их лишила? Сергей подошел к столу, взглянул на тряпичные куклы, что на нем сидели, взял одну из них в руки.
- Ну что, мужики? – проговорил Сергей, глядя на потемневшие пуговицы, какие пришивали на солдатскую форму лет двести-триста тому назад – с изображением государственного герба – двуглавого орла. – И вы свободы хотите? Оттого пугаете меня здесь? Надоела вам ведьминская тюрьма? Думаю, поможем мы друг другу… Знаю я, как вас освободить – сама Настасья мне это и рассказала... Вот что, мужики, - Сергей посадил куклу обратно в круг. – Ночь пересидим, а завтра на холм к монаху отправимся. Все вместе… Выдам вам вольную, - усмехнулся он. – Ваши души обретут свободу, а я тем самым из мира живых нашу с вами общую знакомую ведьму сюда призову. Не поверю, что баба, которая так за мужиков своих трясется, простит мне то, что я задумал. Так что скоро, братцы, скоро…
Сергей снова сел на кровать, понимая, что сон теперь бежит от него. Да и не до сна ему было: мысли о сыне не дали бы снова уснуть. Решил он проверить, что помимо склянок в сундуке у Анастасии хранилось, и весьма удивился, найдя там памятные вещи, которые ведьма, по всей видимости, о своих похождениях на тот свет себе на память и оставляла. Был там и старинный портрет молодого мужчины в офицерской форме, на которой как раз были пуговицы такие же, какие и на тряпичной кукле, что теперь пристально следила за Сергеем; были и письма любовные на выцветшей, хрупкой желтой бумаге, написанные весьма необычным для Сергея языком и почерком, впрочем, и чернилами тоже; был там и серебряный медальон с маленькой фотографией, на которой также был изображен мужчина, и фото это было настолько старым, настолько расплывчатым и нечетким, что Сергей понял: этому изображению намного больше сотни лет... Далее были пожелтевшие черно-белые фотографии двадцатого века, на которых, помимо молодых мужчин, были изображены и весьма симпатичные женщины, что, вероятно, были одним и тем же человеком, а вернее, вовсе не человеком, а ведьмой Анастасией. Но больше всего Сергей удивился, когда на самом дне сундука нашел собственную фотографию, а рядом с ним была изображена, как он ранее думал, Аня – весьма милая девушка, с которой он какое-то время встречался, параллельно развивая отношения с Кристиной. Внешне Анна совершенно не напоминала Анастасию, к обличию которой Сергей привык: тот образ ведьмы, в котором она предстала перед ним более десяти лет назад, кардинально отличался от образа Настасьи, лишь кроме взгляда. Несмотря на то, что и цвет волос, и даже цвет глаз отличался, та недобрая искорка все же проглядывалась на единственном в этом сундуке цветном фото.
- Змея, - проговорил Сергей и, небрежно смяв фотографию, затолкал ее в карман спортивных штанов.
Остальные же портреты, фото и письма, что принадлежали, судя по всему, тем, что