Аноним - Канал имени Москвы

А рука Хардова снова опускалась в кошель и снова отыскивала там очередную серебряную монету. Он не просилу них прощения, он лишь продолжал шептать их имена и клал монеты. Ты свободен, свободен, свободен… И глаза его больше не блестели от влаги, потому что — Фёдор увидел то, что никогда не ожидал увидеть, — гид плакал. Ты свободен, свободен, свободен… Теперь и навсегда. Ты свободен…

А потом серебряные монеты в большом кожаном кошеле Хардова закончились. Перевозчик махнул широким рукавом своего одеяния, похожего на рубище, и короткий мучительный стон пронёсся над ступенями. Те, кто стоял рядом с Хардовым и кому не хватило серебряных монет, стали развеиваться, лёгкой стелющейся дымкой пронеслись над поверхностью воды и растаяли, исчезли…

— Вот и всё, — сказал Перевозчик. — Сделка завершена.

И скорбь покинула это место. Только Хардов что-то ещё продолжал шептать тихо-тихо. Но Ваня-Подарок уже открыл дверцу каюты и выпустил ворона. И как только, хлопая крыльями, Мунир оказался на руках у гида, Хардов начал успокаиваться.

Команда подавленно молчала. Альбинос подошёл к Хардову, мягко коснулся его плеча. Несильно похлопал.

— Всё, друг мой. Всё закончилось.

— Не хватило, понимаешь? — Хардов вскинул голову и посмотрел в лицо альбиносу. — На всех не хватило… монет.

Вот как.

Ваня-Подарок приобнял его, увлекая к лодке, где находились живые.

— Идём, я возьму скремлинов.

Альбинос поднял обе корзины, разглядывая их.

— Белая зайчиха, кролик и крысы, — бесстрастно сообщил Перевозчик.

— Мог бы ещё кого-нибудь взять, Харон, — с укором пробубнил альбинос.

— Когда-нибудь возьму тебя, — без вызова пообещал Паромщик.

Только тут до Фёдора дошло, что канал вновь приобрёл свои привычные очертания. Сбегающие к воде лестницы, беседки, парапет, каменные плиты, укрепляющие противоположный «свой» берег, до которого теперь рукой подать, и там тоже спуск к воде.

Фёдор оглянулся: мальчик, играющий с тритоном, был теперь неподвижен, просто гипсовая статуя, никакого фарфорового свечения. Никаких огромных пространств, никакой наползающей черноты. Канал спал, и берега его были укутаны туманом.

Только с возвращением привычных очертаний вернулось ещё кое-что. Звук был тихим, монотонным, но разносился над водой достаточно отчётливо, и определить расстояние до него было сложно. Однако становилось совершенно очевидно — этот звук приближался со стороны шлюза № 2.

— Хардов, Хардов, — позвал Ваня-Подарок. — Мы больше не одни на канале.

— Т-с-с, тихо, — устало попросил Хардов, обращаясь к источнику звука: монотонный, явно искусственный гул.

— Не может быть, — пробормотал Матвей Кальян, тревожно вглядываясь в темноту. — После заката? Это… то, о чём я думаю? Ночью?!

— Да, капитан, — подтвердил Хардов всё ещё охрипшим голосом. — Это полицейская лодка. И движется она очень быстро.

Раз-Два-Сникерс казалось, что она видела какое-то смутное движение теней возле Ступеней. Но различить что-либо более отчётливо в размазанном лунном свете не представлялось возможным.

«Неужели они всё ещё торчат там, у Ступеней? — думала Раз-Два-Сникерс. — Даже после заката? Наверное, всё же Хардов не был настолько отмороженным, — она невесело усмехнулась, — если у него только не имелись какие-то специальные основания. Наверное, даже Тихон не стал бы там сейчас задерживаться, а о том, чтобы спуститься на берег и войти в туман, не могло быть и речи. Следовательно, никуда они теперь не денутся, и вот эти тени…»

— Готовьте прожектор, — потребовала Раз-Два-Сникерс. — Мне понадобится свет.

Она помолчала: от этого места впереди исходило что-то гнетущее, какой-то очень неприятный, нехороший холод. И команда это чувствовала. Они были напуганы, и это приходилось учитывать.

— Давай, шкипер, правь к Ступеням, — велела она полицейскому-мотористу и тут же для остальных добавила: — Не беспокойтесь, близко не подходим. И Волнорез, вставай, братка, на пулемёт.

Колюня-Волнорез приподнял ствол оружия, проверил закладку пулемётной ленты, потянулся к затвору и обнаружил, что у него дрожит правая рука.

«Ладно, спокойно, — подумал он. — Сказала же, близко не подходим. А на воде да ещё с мощным светом и пулемётом нам ничего не страшно». Мысль о мощном свете и пулемёте должна была бы показаться приятной. Но Волнорез всматривался в тёмные очертания Ступеней, и на душе у него скребли кошки.

Только Ева видела, как Хардов извлёк что-то из кармана своего плаща, поднёс к губам, вроде бы поцеловав, а затем швырнул Паромщику:

— Лови!

В лунном свете сверкнуло серебром, и Паромщик с какой-то проворной жадностью поймал то, что ему бросили.

— Хардов, — растянуто произнёс он. — Это же последняя монета.

— Да, но я всё равно не смогу ею воспользоваться, — печально отозвался тот.

— Я слышал, ты дал слово. — Голос Паромщика бесстрастен, ни злорадства, ни участия.

— Быстро же разносятся дурные вести.

— Никто не знает, какие вести дурные, — заключил Паромщик, и Фёдору показалось, что в его голосе мелькнули наконец какие-то шальные нотки. — Что ж, плата внесена. — Теперь он действительно усмехнулся. — Ты оплатил моё время. Интересная у нас вышла коммерция.

Перевозчик стал править свою плоскодонку вдоль Ступеней, нос в нос к лодке Хардова.

— Живым не пристало видеть мёртвых. Они вас не увидят, пока я и моя ноша с вами. — С ним что-то происходило, Перевозчик больше не выглядел таким зловещим. Его облик, всё ещё мрачный, постепенно менялся. — Но слышать смогут. Как вы слышите голоса мёртвых в завываниях ночного ветра. Да, слышать они вас смогут, и очень хорошо. Поэтому молчите.

Паромщик поставил свою плоскодонку вплотную, следя за тем, чтобы внешние борта обеих лодок оказались на одной линии, а затем, подкинув в ладони последнюю серебряную монету, спрятал её в складках своего одеяния. И как только это случилось, те, кто лежал в его лодке и кого он назвал своей ношей, открыли глаза. Все разом.

И снова резким холодом дунуло в лица людей. Фёдор от страха резко отшатнулся и чуть не вывалился за борт, в последний момент успев ухватиться за край лодки, да так и завис над водой. А потом испуг в нём вытеснило крайнее изумление. Лодки, в которой он находился, больше не было. Перед его глазами стояла лишь почти прозрачная пелена, всё более проясняющиеся переливы тёмного воздуха, а за ней Ступени, залитые мрачным бледным лунным светом. Юноша сглотнул: той части его тела, что находилась в лодке, а не свисала над водой, тоже не было. Он держался руками за невидимые борта, но кулаков и нижней части его тела больше не существовало.