Аноним - Канал имени Москвы
Хардов не знал, так ли это с младенцами на самом деле. Ему не особо довелось пообщаться с кормящими матерями. Только сейчас это было неважно. Инстинкты сигналили, что он прав. В очередной раз, стоя на одном из бесчисленных перекрёстков своей Судьбы, Хардов доверился странному сплетению неуловимых нитей, что по тихим загадочным знакам ткала его интуиция. И уже не мог поступить иначе. «Ты хитрая стерва, тебя прикрывали, но это ты».
А потом он выстрелил.
* * *Она была единственной, кто не собирался причинить им какого-либо вреда. Жалкая, худенькая бесцветная девушка. Забытая даже собственными сородичами, безразличная к появлению путников, она сидела на полусгнившей скамейке, покрытой мхом, и кормила грудью малыша. Сама ещё почти ребёнок. Почему из всех тех, кого Хардов назвал «оборотнями», — до ближайших крупных мужчин, настоящих здоровяков, оставалось не больше пары десятков метров, — он выбрал эту несчастную, Ева не знала. Но когда поняла, что гид собирается натворить, у неё сжалось сердце. Она попыталась было остановить его, но не успела.
Хардов поднял оружие; бесцветная девушка равнодушно посмотрела на гида и отвернулась к ребёнку, то ли не понимая, что означает направленный на неё ствол, то ли убеждённая, что защищена материнством или же своей жалкой никчемностью. Хардов прицелился, его указательный палец плавно переместился к спусковому крючку. Бесцветная девушка чуть повела головой, но так и осталась сидеть вполоборота. Она не смотрела на Хардова, по крайней мере, не прямым взглядом. Лишь несколько отстранила от себя ребёнка. Неожиданно Ева услышала голос Хардова: «Ты хитрая стерва, тебя прикрывали, но это ты», только не могла бы поручиться, что гид говорил вслух. Ева стала набирать в лёгкие воздух, чтобы закричать «Не надо!».
Бесцветная девушка всё ещё не двигалась, лицо в полупрофиль чуть склонено, на нём тень, так что не разобрать глаз. И вдруг вся её субтильная фигурка неестественно напряглась, она как-то странно мотнула головой, исподлобья сверкнул её тёмный и вовсе не безразличный взгляд. Евин несостоявшийся возглас преломился в хрип изумления и ужаса. Голова бесцветной девушки ещё не закончила своё круговое движение, хотя рот растянулся в оскале, искажая и трансформируя её черты.
Бесцветная девушка громко, заревела. Только человеческое существо не способно издавать подобные звуки. Мелькнуло над полусгнившей скамейкой нечто громадное, покрытое лоснящимся мехом. И за мгновение до сухого оглушающего звука выстрела это нечто, полное свирепой ярости, прыгнуло. Чем оно было — неправдоподобно огромной собакой, помесью медведя и волка, чем-то ещё — не представлялось возможным различить.
Серебряная пуля, несущая смерть, настигла чудовище уже в воздухе, Хардов успел в последний момент. На землю оно рухнуло, заскулив и уже смертельно раненным. Попыталось подняться на лапы, ему не удалось, скулёж перерос в злобное ворчание. И оно поползло. Но пуля Хардова несла не только смерть. Трансформация продолжалась, возможно, возвращая первоначальный облик. Густой лоснящийся мех не облетел, он просто куда-то исчез. Теперь к ним ползло почти лишённое шерсти существо, значительно менее крупное, действительно похожее на обтянутую облезлой кожей больную собаку. В то же время Ева подумала, что ползло оно как-то по-человечески, и сейчас эта антропоморфность в сочетании со всё ещё не отпустившим страхом вызывала тошноту. То, что совсем недавно представлялось бесцветной девушкой, агонизировало. Вот оно подняло голову и посмотрело на Хардова. Но красные глаза выражением отличались от звериного облика. В них не было печали умирания, лишь холодный безжалостный ум. И вот они потухли. В тот же миг вой стих, как будто его выключили, и всякое движение прекратилось. Те, кто шёл на них, остановились и растерянно переглядывались. Некоторые с недоумением и испугом косились на существо, поверженное Хардовым.
— Она… — первое слово, хоть и шёпотом, далось Еве нелегко. — Она…
— Сдохла. — Хардов кивнул. И пояснил: — Доминирующая самка. Теперь их связь распалась.
— Распалась? Они больше не нападут? — как-то болезненно озираясь, спросила Ева. — Всё закончилось?
— Не всё. Но немного времени у нас есть.
— Немного? Они опять… Когда?
Хардов подумал, как мальчишка, шмыгнул носом.
— Знаешь, их стая… — начал он. И неожиданно улыбнулся. — Павел Прокофьевич как-то упомянул мне, что наряду с прочим ты интересовалась электричеством? Так вот, их стая, как электрическая цепь, контур, который исправно работает, пока из него не извлекут главный связывающий, контурообразующий элемент. У них это доминирующая самка. — Хардов кивком указал на труп, который совсем скоро начнёт коченеть. — Иногда говорят о Королеве-оборотне, правда, я б не стал так высокопарно. Но многим тут она приходится мамашей, что есть — то есть.
Ева глядела на дезориентированных опустошённых существ, которые, принюхиваясь, стали собираться у своей поверженной матери или доминирующей самки… Страх уходил, Ева чувствовала что-то странное. В этих существах оставалось всё меньше человеческого, оно словно растворялось в зверином, даже склонность к прямохождению их покидала; некоторые, поскуливая, опускались на четвереньки и жались друг к дружке…
Упоминание об отце и доме в этом кошмарном месте несколько приободрило Еву, сделав ощущение тоскливого одиночества чуть менее острым. Она увидела, как к поверженной королеве устремились несколько щенков. По пути они возились, покусывая друг друга и забавно рыча, а потом, явно не понимая, что произошло, перенесли свою привычную игру на тело матери, кусая её за неподвижные лапы.
— Она была такой огромной, чудовищем, — произнесла Ева. — А до этого такой блёклой девушкой. Теперь вот… Мне почему-то жаль этих несчастных.
Хардов промолчал.
— Какие они на самом деле?
Гид вздохнул.
— Думаю, такие, какими ты их видишь, — сказал он. — Жалкие? Так ты сказала?! Да, они жалкие.
Словно соглашаясь, Хардов закивал и повесил оружие на плечо.
— Но не обманывайся. Это — пищевая цепочка. Беспощадная и прожорливая. Всё остальное — просто картинки в твоей голове. Заблудшему сюда оленю они, скорее всего, показали бы стадо прекрасных пятнистых подруг, ждущих своего принца для брачных игр, и он бы даже не понял, что его уже жрут.
— Наверное, я понимаю…
— Боюсь, что нет, Ева. Речь идёт о выживании — либо их, либо твоём! Чем ты готова пожертвовать, чтобы позволить себе роскошь жалеть? Пока по одному — да… Но когда они снова соберутся в контур, то, как пчелиный рой или муравейник, станут чем-то иным. Новой сущностью. Хищной, с которой невозможны переговоры, великолепно организованной и бесконечно опасной. Так что жалость здесь не самое подходящее слово. Идём, Ева. Теперь им придётся найти себе новую доминирующую самку. И когда это произойдёт, я намерен оказаться как можно дальше отсюда.