Цари земные - Василий Анатольевич Криптонов

Вообще, я человек мирный, но тут неудержимо захотелось провести прямой в челюсть. Лучше уж иметь дело с чистейшим, кристаллизованным злом, вроде Зиновьева, который и на краю могилы гордо поднимет голову и обдаст тебя ледяным презрением, чем с вот таким вот аморфным дерьмецом.

— Познакомьтесь, пожалуйста. Это Богдан Тимофеевич, директор гимназии, мой начальник. А это Александр Николаевич, мой супруг!

— Очень приятно наконец с вами познакомиться! — Директор протянул ручонку. — Много, разумеется, о вас слышал…

С каменным выражением лица я протянул руку в ответ. Призвав на помощь магию мельчайших частиц, я превратил тоненькую плёнку пота, покрывающую ладонь, в лёд. Богдан Тимофеевич вздрогнул, ощутив холод и прочитав такой же в моих глазах. Как он ни старался изображать несчастного щеночка, я не отреагировал.

— Взаимно приятно с вами познакомиться, — сказал я. — Татьяна весьма хорошо о вас отзывалась. Я рад, что она работает под началом такого выдающегося человека.

Богдан Тимофеевич от этих слов даже расправил плечи. Казалось, ему куда-то вставили соломинку и немного надули. Даже щёки порозовели. Он что-то забормотал. Я благосклонно кивнул, и он удалился.

Танька посмотрела на меня с прищуром.

— Что?

— Саша, это что такое было⁈

— А что такое было?

— Ты как будто… — Она огляделась, и браслет мигнул у неё на запястье — установила приватный канал для беседы. — Как будто родился аристократом, — услышал я чётко, без всяких фоновых шумов. — Никогда не видела, чтобы ты так с людьми разговаривал.

— Ах, это… Ерунда. Серебряков научил.

— Серебряков⁈

— Ну да. А что тебя удивляет? Я им с первой встречи восхищаюсь: как он на людей смотрит! Как на дерьмо ведь. После Зиновьева решил разведать, что к чему. Серебяков меня не сразу понял, для него-то ведь это как дыхание. Но потом мы с ним побеседовали, проанализировали всё, что смогли, и превратили это в нехитрые техники, которые достаточно легко освоить. Так что теперь я умею действовать как настоящий аристократ. Можешь потихонечку начинать мной гордиться. Так, чуточку. Больших надежд я бы на себя всё же не возлагал.

— Саш, если ты думаешь, что я до сих пор тобой не гордилась, то ты меня обижаешь…

— И в мыслях не было. Шучу просто. И я, кстати, тобой тоже очень горжусь.

— Мной? — Танька вздрогнула, отвела взгляд. — С чего бы…

— Издеваешься? У тебя тут прям, я не знаю… Целая своя безменяшная жизнь!

Комплименты всерьёз я делать никогда не умел, ляпнул как получилось. Но попал в цель. Танька зарделась. Что-то такое ей и надо было услышать, подтверждающее её самостоятельную ценность.

— Эта стайка не к тебе стремится?

— Где? Ой, да!

Танька спешно закрыла приватный канал и повернулась к десятку ребятишек. Мальчишки как пингвины в одинаковых почти чёрно-белых костюмах, девочки в платьях, соревнующихся друг с другом шикарностью. К сожалению, у меня не хватает словарного запаса, чтобы описывать одежду. Дети были неголыми, при параде — вот, собственно, и всё, что могу сказать.

Они окружили Таньку и загалдели, бросая на меня любопытные взгляды. Как оказалось, это те счастливцы, которых не взяли в танцевальный номер. Они были по этому поводу некоторым образом расстроены, однако крепились изо всех своих детских силёнок.

— Дамы и господа, я за вас совершенно искренним образом рад, — сказал я, обескуражив детвору и завладев их вниманием. — Никогда не расстраивайтесь, что не оказались в числе тех, к кому прикованы взгляды большинства. Это великое счастье: принадлежать не другим, а себе. Это свобода и возможность жить в своё удовольствие. Когда закончится программа, начнутся обычные танцы, где вы сможете сами выбирать партнёров и музыку по вкусу. Или же вовсе стоять в стороне, если вам будет так угодно. А у тех, кто сейчас выйдет на середину зала, выбора не будет. Каждое их движение уже прописано в сценарии, и любое отклонение — провал.

Если бы я задвинул что-то подобное первоклассникам в своём мире, они бы не поняли ни слова. Однако здесь жёсткое образование у детей подходящих сословий начиналось едва ли не с пелёнок. И в округлившихся детских глазах я прочитал что-то вроде: «Ого, ничоси, а ведь правда!»

— В этом отношении я мог бы поспорить с моим другом, господином Соровским. Но у каждого есть право на своё мнение. В конце концов, жизнь тем и прекрасна, что бесконечно разнообразна.

У меня ёкнуло сердце. Я быстро успел взять себя в руки и медленно повернулся, встретившись взглядом с Зиновьевым. Пришлось спешно брать себя в руки второй раз. Одно дело — увидеть мумию в больничной палате и совсем другое — встретиться с выглядящим уже гораздо лучше, но всё-таки невероятно измождённым человеком в контексте какого-никакого, но светского общества.

Разумеется, Зиновьев сразу сделал все необходимые выводы относительно своего состояния и пошил новых костюмов. Старые болтались бы на нём как папины обноски на подростке.

«Эк тебя жизнь-то потрепала», — хотел я сказать первым порывом.

«Ты что тут забыл?» — придушил я и второй порыв.

Третий, немного покатав в голове, я признал годным и озвучил. Из-за паузы получилось даже очень степенно и аристократично, так что пока я мог считать себя безупречным.

— Господин Зиновьев. Какими судьбами? Мне казалось, у вас нет детей. Или же вы решили попробовать себя на преподавательской стезе?

Улыбка слегка тронула тонкие губы Зиновьева.

— Увы, господин Соровский. Совершенно не имею таланта к преподаванию. А заниматься такой работой, не имея талантов, считаю откровенной подлостью по отношению к ученикам.

Мне захотелось его расцеловать, но этот порыв я тоже задушил. Да уж, можно учиться хоть год напролёт, но достичь высот урождённых аристократов мне не дано. Как он меня урыл! И ведь не подкопаешься. Всё оскорбление только у меня в голове. Мол, я бесталанный преподаватель, совершаю подлость по отношению к студентам.

Пф! Нашёл чем ущучить. А то я изначально не знал, что преподавание — вообще не моё. Однако вот ведь в чём закавыка: заменить меня по-прежнему некем. Ученики меня почему-то любят. Под моим началом они как-то материал усваивают, и даже успешно. А каждый раз как я Фёдору Игнатьевичу кладу на стол заявление об увольнении, он мне либо жалование поднимает, либо орёт, что я эгоист и родного тестя готов на паперть отправить. Мне и то, и другое забавно, так что раз в месяц-другой заявление пишу. На всякий случай.

В идеальном мире, разумеется, всякой деятельностью должны заниматься люди