Пару грамм — душа - Сим Симович
Внутри шлема оперативника мгновенно лопнули барабанные перепонки и сосуды глазных яблок. Мужчина судорожно вцепился пальцами в ткань балаклавы, из-под которой хлынула темная кровь, согнулся пополам от невыносимого болевого шока, и в следующее мгновение тяжелый обух фальшиона снес ему шейные позвонки одним коротким, поршневым ударом.
Оставался командир группы.
Осознав, что перед ним не студент, а чудовище высшего ранга, последний псионик в панике дернулся к пожарному выходу, пытаясь выбить плечом железную створку и спрыгнуть в лестничный пролет.
Нико повел кончиком клинка снизу вверх.
Узкий серп темного ветра толщиной в бритвенное лезвие прочертил воздух коридора, рассекая сухожилия под коленями беглеца. Наемник с глухим стуком рухнул на четвереньки, зажимая растерзанные ноги руками и с ужасом глядя через плечо на приближающегося юношу.
Коридор тонул в абсолютном, мертвом безмолвии.
Под мерцающей трубкой дневного света Нико подошел к поверженному командиру, наступил подошвой кеда на его правую кисть, намертво прижимая пальцы к полу, и опустил дымящееся острие фальшиона ровно между глазницами черной маски.
Вся схватка заняла ровно двенадцать секунд. Ни один спящий студент за фанерными перегородками так и не проснулся.
Под козырьком кепки Нико холодно блеснули две серебряные монеты глаз, а на губах мага застыла тонкая, хищная усмешка:
— Ну что, переговорщики… Теперь поговорим о том, как устроен пентхаус вашего хозяина в Москве.
Ледяной сквозняк с улицы врывался в выбитую форточку с голодным свистом, прижимая к полу въедливую вонь жженого пороха, сырого известкового налета и густой, липкой меди свежей крови.
Общая кухня в дальнем конце коридора четвертого этажа никогда не отличалась особым уютом, но сейчас превратилась в готовые декорации для криминальной драмы. На пожелтевшей побелке стен темнели рваные пулевые отметины — пули девятого калибра, потерявшие скорость в вакуумном куполе, все же успели сбить несколько пластов штукатурки перед тем, как рухнуть на пол. На эмалированной плите, где кто-то из студентов с вечера забыл закопченный чайник, блестела мелкая стеклянная крошка от треснувшего оконного полотна, а под раковиной монотонно и гулко капала вода в помятое цинковое ведро.
Все закончилось ровно за сорок секунд.
Именно столько времени потребовалось Нико, чтобы втолкнуть командира группы внутрь пустой кухни, перехватить выскользнувший из его рукава запасной стилет и запечатать пространство глухим звуковым покровом. Трое нападавших остались лежать на затертом линолеуме неподвижными мешками из кевлара и остывающего мяса: один у разделочного стола со сломанными шейными позвонками, двое у подоконника, где темная кровь медленно затекала под плинтус широкой маслянистой лужей.
Фальшион Бориса уже исчез в пространственной складке демисезонного кейпа, не оставив на ткани ни единой затяжки.
Юноша стоял у подоконника, засунув руки в карманы и глядя на то, как снежная крупа тает на мокром отливе за окном. Полы его длинного угольно-черного пальто едва заметно подрагивали, а вдоль широкого ворота и по линии спины все еще тлели тусклые, багрово-алые контуры инфернальных символов, медленно остывающих после боевой накачки.
Скрип дверных петель прозвучал сухо, словно выстрел.
Тяжелая деревянная дверь кухни, прикрытая на щеколду, медленно подалась вперед. В проеме показались две фигуры, замершие на пороге в полном оцепенении.
Костя так и сжимал в руках пустую эмалированную кружку, костяшки его пальцев побелели до желтизны, а замотанные синей изолентой очки сползли на самый кончик носа. Режиссер выглядел потерянным: фингал под глазом налился темно-фиолетовым, нижняя челюсть мелко вздрагивала, а взгляд блуждал по телам на полу, категорически отказываясь складывать увиденное в привычную картину мира.
Рядом стояла Марина. Девушка прижимала к груди полы своего объемного светлого кардигана, ее лицо было белым, как свежая побелка на потолке, но в карих глазах вместо слепой паники горела лихорадочная, отчаянная собранность.
Они не закричали. Воздух в кухне был слишком плотным, чтобы кричать, словно само присутствие стоящего у окна парня высасывало из легких любое желание повысить голос.
— Вы бы хоть тапки надели, — не оборачиваясь, негромко произнес Нико. — Пол ледяной, простудитесь оба.
Костя судорожно сглотнул, попытался сделать шаг вперед, но ноги в вязаных носках словно приросли к порогу:
— Нико… Это… они? Те самые, из машин?
— Другие, — юноша медленно повернулся, и в полумраке кухни серебряные радужки его глаз блеснули ровным, холодным светом, в котором отчетливо читался черный ободок Бездны. — Столичная доставка. Работают тоньше, берут дороже, живут меньше.
— Ты их… — Марина запнулась, ее взгляд скользнул по тлеющим рунам на подоле его пальто, по неестественно ровным линиям его силуэта и замер на неподвижных телах в черных штурмовых комбинезонах. — Они мертвы?
— Абсолютно, — спокойно подтвердил парень, шагнув в центр кухни. — Если бы они остались дышать, через полчаса Костя уже ехал бы в багажнике на подмосковную дачу под транквилизаторами, а ты бы выпала с четвертого этажа на бетонные плиты под крики вахтерши. У этих ребят в контракте не было пункта про милосердие к свидетелям.
В сознании Нико привычно шевельнулся елейный, ленивый голос де Сада:
«Один щелчок, мой сердобольный мясник. Всего пятьдесят единиц энтропии за двойную дозу "Сладкого забвения". Проснутся утром в своих кроватках с легкой головной болью, уверенные, что на кухне просто замкнуло старую электроплиту, а в коридоре подрались пьяные слесари. Зачем тебе свидетели с расшатанной психикой? Они же будут дергаться от каждого стука в дверь».
«Пошел к черту, Малик, — мысленно отрезал Нико. — Вранье разъедает тылы быстрее чужих клинков».
Архимаг оперся бедром о край разделочного стола, скрестил руки на груди и посмотрел друзьям прямо в глаза.
Пришло время сбросить театральный реквизит. В прошлой жизни великий магистр Небесного Престола привык держать дистанцию, отгораживаясь от простых смертных арканными законами и нерушимыми клятвами. Но сейчас, в этом убогом кирпичном общежитии с запахом пригоревшей каши, фальшь была смертельна. Если эти двое останутся слепыми, они погибнут при первом же серьезном столкновении.
— Стирать вам память я не стану, — ровным, глуховатым голосом начал Нико, и в тишине кухни каждое его слово падало с весом литого свинца. — Во-первых, это подло. Во-вторых, бесполезно: завтра придут новые, и вам придется умирать в счастливом неведении. Садитесь. Разговор будет длинным.