Чужой среди своих 3 (СИ) - Панфилов Василий Сергеевич Маленький Диванный Тигр

А вот если к тому времени у меня будет какой-то авторитет, связи и отлаженные структуры, да не здесь, а на Западе… вот тогда может быть. Вытаскивать по одному и целыми коллективами, пристраивать, и через них — влиять на тех, кто остался на осколках распадающейся страны.

Сам я его не застал, но — было время, когда интеллигенция что-то могла решать. Не справилась… или не дали, помешали… не суть важно! Но ведь было же!

А если помочь? Если не допустить залоговые аукционы и прочее… прочий беспредел? Да — приватизации, нет — беззаконию!

Страна, получив за приватизированные заводы настоящие деньги, в десятки и сотни раз больше, чем получила в девяностые, сможет… хоть что-то. Шанс.

И у заводов будут не эти… приватизаторы с господрядами, а нормальные, и может быть даже — эффективные собственники! Пусть даже они будут обладателями имён и фамилий, непривычных слуху гражданина СССР, но… а какая разница?

Если те, что с привычными именами и фамилиями — всё равно меняли — сперва место проживания, а потом и гражданство! Но при этом и управленцы из них, как из говна — пуля!

Потому что хуже…

… нет, всё-таки может, но я не хочу ни хуже, ни — так, как стало. А если не хочу — так, и если я — могу, то значит — надо. Хотя бы попытаться.

Потому что кто ещё, если не я?

Скованные одной цепью[ii]

Круговая порука мажет, как копоть.

Я беру чью-то руку, а чувствую локоть.

Я ищу глаза, а чувствую взгляд,

Где выше голов находится зад.

За красным восходом — розовый[iii] закат.

Скованные одной цепью,

Связанные одной целью.

Скованные одной цепью,

Связанные одной.

Здесь составы вялы, а пространства огромны.

Здесь суставы смяли, чтобы сделать колонны.

Одни слова для кухонь, другие — для улиц.

Здесь сброшены орлы ради бройлерных куриц

И я держу равнение, даже целуясь на

Скованных одной цепью,

Связанных одной целью.

Скованных одной цепью,

Связанных одной цепью.

Можно верить и в отсутствие веры,

Можно делать и отсутствие дела.

Нищие молятся, молятся на

То, что их нищета гарантирована.

Здесь можно играть про себя на трубе,

Но как не играй, все играешь отбой.

И если есть те, кто приходят к тебе,

Найдутся и те, кто придет за тобой.

Также скованные одной цепью,

Здесь женщины ищут, но находят лишь старость,

Здесь мерилом работы считают усталость,

Здесь нет негодяев в кабинетах из кожи,

Здесь первые на последних похожи

И не меньше последних устали, быть может,

Быть скованными одной цепью.

[i] 1936—2020 — «Трёхгорная мануфактура имени Ф. Э. Дзержинского»

[ii] Наутилус Помпилиус

[iii] В первоначальном виде последняя строка в первом куплете выглядела так: «За красным восходом — коричневый закат» (в таком варианте исполнения можно было встретить записи 1990—1993 г. г. Об этом же рассказывал Бутусов в интервью, которое звучало в радиопередаче «Летопись» на «Нашем радио», 21 выпуск, 56-я минута). Её можно трактовать как намёк на будущее советского общества, начавшегося с коммунизма и способное закончиться фашизмом. По настоянию руководства Свердловского рок-клуба коричневый цвет был изменён на розовый, в те времена не имевший политической окраски.

— Вот эту хуёвину видишь⁈ — высунувшись из-под станка, орёт Петрович, лёжа на подстеленной под спину грязной картонке и перекрикивая шум в цеху, — Она, сука такая, раком встала… отвёртку давай… да не ту, ети твою, а другую! Хули ж непонятного⁈

— Ага… — присев на корточки, заглядываю к Петровичу, пыхтящему на полу, — помочь?

— Да куда тебе… — привычно раздражается тот, — а хотя да, вот здесь придержи! Видишь? Крепко чтоб! А то сорвётся, я себе тогда пальцы на хер расшибу, а потом тебе — ухи оторву за такую помощь, внял?

— Угу… — придерживаю, пока Петрович лязгает металлом и матом, подкручивает и подвинчивает, но заглянуть нормально возможности нет, удерживать проклятую «херовину» нужно изо всех сил.

Станок — кадавр тысяча восемьсот девяносто пятого года, и движущиеся его части — те, которые остались родными, зализаны временем до полной аэродинамичности, ну а не родное сделано в духе «голь на выдумки хитра». Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, а та самая «голь» в лице Валентинычей и прочих фабричных химерологов, идёт по пути наименьшего сопротивления.

— Вот… — благополучно прикрутив «херовину», Петрович чуть подобрел, и дальнейший ремонт протекал в более дружелюбной атмосфере, — видел, раком фиговина стояла? Из-за неё, паскуды, ремизку и перекосило, а нам ебись с ней!

— Вот, видала? — выбравшись из-под станка и водрузив себя на ноги, наставник подмигнул наблюдавшей за нами ткачихе и прогнулся в пояснице, чуть исказившись в лице, — Смена растёт! Даром что нерусский, а руки откуда надо, а не как у них обычно, х-хе…

— А ты, молодой пока — учись! — назидательно сообщает он мне, — Рабочая профессия, она всему голова! На хлеб с маслом всегда заработаешь, и главное — не попрекнёт никто, понял?

— Опыт, опять же! — Петрович назидательно воздел палец вверх, — Мужик должен в технике соображать, сам понимаешь! Такой опыт везде пригодиться!

Взгляд, как назло, цепляется за дату выпуска станка, и хочется сказать очень много о таком «бесценном» опыте, но силы воли (и жизненного опыта) хватает, чтобы отмолчаться.

Ткачиха, немолодая баба с вечно поджатыми губами, поджимает их вовсе в нитку, и, решительно бортанув Петровича внушительным крупом, приступила к работе. Вообще-то, если я правильно понимаю, после ремонта должна быть наладка станка, какая—то его проверка, но…

… план! А какое там будет качество у ткани, ткачиху, как я понимаю, не слишком волнует.

Оглянувшись на ткачиху и мечтательно вздохнув, Петрович пошевелил носом и глянул на часы.

— О, уже и перерыв! — обрадовался он, — Доработали! Ну что, малой, в столовую?

Собственно, до перерыва ещё минут двадцать… но кого это волнует? Пока дойдём…

Наставник мой пошёл вперед, перебрасываясь по дороге словечком-другим со знакомыми, а я потащился за ним, как на буксире, поглядывая по сторонам и пытаясь запомнить, кто есть кто, ну и просто — глазея.

Вокруг очень шумно и пыльно, а техника безопасности, она как бы и есть, но желательно не в ущерб плану.

В журналах все расписываются за инструктаж, но когда доходит до дела, над душой встаёт ткачиха, злая и нудящая о премии и слесарях, которые, черти, ничего не могут сделать раз и навсегда. А с другой стороны, слесарю и самому хочется побыстрее разделаться, и в курилку, в раздевалку, заныкаться куда-то… и по писярику, потому что, ну а кто не пьёт⁉

Нарушений техники безопасности очень много, хотя конечно же, меньше, чем в моём времени. Начальство за это не поощряет, но обстановка, отчасти усилиями того самого начальства, с его соцсоревнованиями, планами и встречными планами, создаётся такая, что — надо!

Надо рационализировать и оптимизировать… но если что — сам виноват, и в журнале стоит твоя подпись!

В сложившейся ситуации виновато, как правило, даже не непосредственное начальство, а сама система. Правила и инструкции — те самые, что надо, написанные кровью, но станки — тысяча восемьсот девяносто пятого года… и так во всём.

Много очковтирательства, когда что-то есть только на бумаге, «рационализаторства» и прочего. Вся технологическая цепочка по итогу идёт на хрен, и на бумаге она — одна, а в действительности — совсем другая…

… но впрочем, ничего нового!

В столовой, набрав на поднос два винегрета и две гречки с гуляшом, ватрушку с творогом и какао, основательно нафаршировался, вполуха слушая рассуждения Петровича, гудящего с мужиками о футболе, преимуществах домашнего самогона перед «казёнкой», вылазке на охоту (две утки, простуда и сломанный о свинцовую дробь зуб) на позапрошлой неделе.