Таксист из Forbes 12 - Ник Тарасов

Рука сама пошла к ноутбуку, и я её вернул. Весь этот год голос был мой: я его включал, я и выключал. Теперь он шёл сам, в чужом кабинете, при чужих людях, и остановить его было не моё право.

В ушах нажало, как на глубине, когда не продулся вовремя, и холод пошёл изнутри, от висков. Утро, палуба, Марго проверяет мне снаряжение и шутит. Двадцать три метра. Я сидел на Тверской с кружкой чая в руке и слышал, как в ушах у меня стоит вода.

Специалист остановил запись. Он был единственный, кто за всё утро ни разу на меня не посмотрел, и сейчас посмотрел: быстро, коротко, как смотрят на человека, у которого в лифте закружилась голова. И снова отвернулся к окну.

Ройтман слышал эту запись впервые. Ручка у него на последней букве строки постояла дольше, чем нужно букве, и он положил её на лист. Лицо у него не изменилось. Изменилось другое: он снял очки и потёр переносицу, а этого при мне он ещё ни разу не делал. Я слышал эту интонацию в сто первый раз, и хуже из нас двоих всё равно было мне.

Захаров за всю запись не шевельнулся. Сталь на нём не дрогнула, только в глубине, как в воде под мостом, прошло тёмное и холодное и улеглось. Он закрыл блокнот.

— Геннадий Дмитриевич. Название носителя. Оно было до вас?

— Да.

— Страховка для кого?

Правдивый ответ относился к Максиму, и Максим не был обязан отвечать сейчас, через меня. Я молчал одну секунду, и Ройтман эту секунду мне закрыл.

— Название не устанавливает ни владельца, ни автора, Игорь Андреевич. Слово написано, кем — неизвестно.

— Я и не устанавливаю. Я спрашиваю. — Захаров подождал, не отвечу ли я, и спросил дальше, и дальше было хуже, потому что относилось уже ко мне. — Почему вы держали это у себя так долго?

— Столько, сколько считал нужным. — Я сказал это ровнее, чем ожидал от себя. — Когда, по-моему, время пришло, я отдал часть вам. Тогда, в парке.

Захаров посмотрел на меня, и я увидел, что парк он помнит не хуже меня: двенадцать страниц, Кипр и Сейшелы. Тёплое в стали не погасло и не стало ярче. Оно просто осталось.

Он кивнул и закрыл блокнот.

— На сегодня достаточно.

Специалист понял это раньше нас и уже закрывал ноутбук.

Захаров у двери сказал «спасибо» Ройтману и «до связи» мне. Специалист забрал с подоконника остывший кофе и ушёл следом.

Ройтман убрал конверт в сейф и секунду постоял ко мне спиной, с ключом в руке. Сел. Про пароль он не заговорил, и про запись тоже.

— Ответили вы ему правильно, — сказал Ройтман. — Но он это запомнил. Мне нужно знать одно, для защиты. Есть ли у вас что-то ещё, о чём я узнаю при нём.

— Других записей я не держу.

Он услышал, где заканчивается ответ. Я тоже: слово «записей» я выбрал сам. Он подождал, спросит ли кто-то из нас дальше, и никто не спросил.

— Хорошо, — сказал он.

Мы попрощались, я спустился, сел в «Киа» и поехал домой.

* * *

Уехал я недалеко. Метров через триста переулок упёрся в светофор, и перед светофором стояли все, кому в этот час тоже понадобилось уехать от Тверской. Я встал в хвост и только тогда заметил, что держу руль обеими руками, высоко, как держал в первую неделю в этом теле.

Пальцы ещё помнили пароль. Не буквы даже, а места, куда они по очереди падали на клавиатуре. В ушах иногда всплывало «Я готов», тише, чем в кабинете, и каждый раз я ждал, что за ним пойдёт дальше, а дальше не шло. Хотелось одного: чтобы сегодня меня больше никто ни о чём не спрашивал. Ни «для кого», ни «почему так долго». На сегодня вопросов было достаточно, Захаров сам так сказал.

Мужчина подошёл со стороны тротуара, когда красный загорелся второй раз. Посмотрел на машину, потом через стекло на телефон в держателе, где у меня с утра так и висел агрегатор, поймал мой взгляд и коротко махнул ладонью.

Было ему около пятидесяти. Куртка нараспашку, и дышал он часто, будто последние двести метров шёл быстрее, чем привык. Воротник с одной стороны загнулся под ремень сумки и так и остался. Я опустил стекло.

— Командир, свободен? До Южки не подкинешь? Опаздываю. Тысячу дам.

— Садитесь.

Южка, то есть «Южная», мне была по дороге: ему на юг, мне на юг, и Варшавка у нас выходила общая почти до самого конца. Тысячу он назначил сам, я торговаться не стал. Заказ через приложение я оформлять не стал тоже: человеку надо доехать, мне надо ехать, и всё это прекрасно обходилось без посредников.

Он сел назад, сумку поставил рядом с собой и сразу полез за ремнём. Пока он нащупывал замок, светофор переключился, сзади коротко гуднули, и я тронулся. Замок щёлкнул уже на повороте.

Ничего особенного в нём не было, и это было лучшее, что могло со мной случиться после Тверской. Человеку надо доехать. Довозить я умею. На ближайший час можно было побыть просто водителем.

Из центра выбирались долго, рывками, по полкорпуса. Потом поток вытянулся, Садовое осталось сзади, и за ним стало просторнее, а на Варшавке я наконец переключился с коротких рывков на нормальную дорогу, с ровным гулом под колёсами и с правым рядом, который никуда не торопился.

Пассажир первые минут десять молчал. Пару раз доставал телефон, смотрел время и убирал, а в промежутках смотрел вперёд, между сиденьями, в лобовое, будто от этого можно было приехать быстрее. Я так в прошлой жизни смотрел на экран, пока шло подтверждение перевода: от моего взгляда оно ни разу не пришло быстрее.

— Долго ещё? — спросил он у очередного светофора.

— Минут двадцать. Если на Варшавке не встанем.

— Встанем. Я по Варшавке тридцать лет езжу и ни разу не проехал, всегда стоял. У меня на ней часов больше, чем на работе, только зарплату за них никто не платит.

Я хмыкнул. Навигатор на держателе уже подкрашивал Варшавку красным и был с ним согласен.

Он убрал телефон во внутренний карман куртки и похлопал по нему снаружи, проверил, на месте ли. В зеркале поймал, что я это вижу.

— Проверяю.