Рассвет новой эры - Роман Смирнов

— А беда?

— А беда, что шатунный вкладыш, кажись, подплавило. Без запасного его не сменишь, а запасного взять негде.

Тут-то и открылось главное, о чём дед Матвей своим стариковским нутром догадывался раньше всех, только называл по-своему. Машина была одна на всю деревню, да что деревня, на три деревни была она одна, потому что МТС на весь район имела этих тракторов наперечёт, и очередь на них стояла злая, и горючее отпускали по норме, скупо, и запасных частей не было вовсе, а какие были, те лежали за сто вёрст, на областной базе, под замком, и выпросить их можно было только через Петра, через бумагу, через уполномоченного, через ругань и униженные поклоны. Машина пришла, а хозяйства под неё, оснастки, припаса, ремонта, ещё не наросло, и оттого сила её, огромная, настоящая, повисала то и дело в воздухе, упираясь то в пустую бочку из-под керосина, то в один-единственный подплавленный вкладыш, которого не сыскать.

Поле осталось недопаханным. Трактор оттащили в деревню лошадьми, теми самыми, над которыми он утром так гордо ревел, и поставили под навес, и он стоял там, огромный, мёртвый, остывший, и старики ходили мимо и качали головами, и дед Матвей был среди них главный и самый довольный.

— Я говорил, — повторял он. — Игрушка это барская, а не работа. С им нянькаться надо пуще дитяти, а земля ждать не станет. Землю руками надо, потом, а не керосином.

И многие старики согласно поддакивали, и кое-кто из баб, намаявшись за зиму без всего, уже поглядывал на затею с сомнением: не пустая ли трата.

Колька в те дни осунулся, почернел. Он ночевал под навесом, у машины, при керосиновом фонаре, разобрал полмотора, продул жиклёры, промыл, отладил, что мог, а вкладыша не было, и без него всё было впустую. Петро мотался в район, обивал пороги, ругался, писал бумаги, тряс какой-то бумагой: говорили, вышел сверху строгий наказ: машины в деревню двинуть во что бы то ни стало, тракторами поднять то, что руками уже не поднять, и с тех, кто наказ этот на местах положит под сукно, спросить по всей строгости. Наказ был, да вкладыша в наказе не было, и Петро возвращался ни с чем, чёрный, и молча садился под навесом рядом с Колькой, и они сидели вдвоём в темноте у мёртвой машины, и Петро вертел в трёхпалой руке цигарку и всё повторял:

— Должны прислать. Не могут не прислать. Наказ ведь.

А дед Матвей, глядя, как парень извёлся из-за железа, сперва злорадствовал, а после стал сердиться уже всерьёз. Как-то под вечер он пришёл под навес, постоял, поглядел на разобранную машину, на измазанного Кольку.

— Брось ты его, идола, — сказал он сердито, с болью. — Пойдём, покуда не поздно, землю подымать по-людски. Отец твой, покойник…

Тут голос у старика дрогнул: Колькина отца Матвей сам когда-то, мальчонкой, ставил за соху, а теперь тот лежал под чужим городом и в эту весну пахать не вышел и уж не выйдет.

— Отец твой сохой пахал, и дед, и прадед, и хлеб ели. А ты с этой железякой пропадёшь и поле упустишь.

Колька поднял на деда чёрное, усталое лицо.

— Дед, — сказал он негромко, без сердца, но твёрдо. — Я на нём, на железе, всю войну прошёл. Оно меня четыре года из огня вытаскивало. Я его знаю. Ты землю знаешь, а я — его. И оно землю поднимет, ты погоди. Дай срок.

На шестой день Петро бумаги бросил. Завернул подплавленный вкладыш в чистую тряпицу, сунул за пазуху и поехал в МТС уже не к начальству, а к людям. Мастерская стояла на отшибе, под навесом, крытым мятым трофейным железом, и было в ней тесно, чадно и шумно, как в полевом лазарете после боя: по всем углам стояли машины с разинутыми нутрами, а вдоль стены на лавке сидели председатели из дальних деревень и ждали своего, как ждут у лекаря, и у каждого на коленях лежала в тряпице своя хворь: шестерня с выбитым зубом, треснувшая головка, рваный ремень. На стене, над лавкой, висел отпечатанный тот самый наказ, с подписью, уже пожелтевший и засиженный мухами, и под ним председатели вполголоса ругались: машины прислали, а чинить нечем, наказом шестерню не заклепаешь.

Заведовал мастерской Ерофеич, бывший полковой ремонтник, на деревянной култышке вместо левой ноги, человек злой на язык и золотой на руки. Он взял у Петра вкладыш, повертел против света, поскрёб ногтем выплавленный, потёкший баббит.

— Нового не будет до лета, — сказал он. — Хоть в ноги кланяйся, хоть наказом по голове бей.

— А перезалить? — спросил Петро и сам не знал, откуда пришло ему это слово: видно, с войны, из полковых разговоров.

Ерофеич поглядел на него с новым интересом, как глядят на смышлёного.

— Перезалить можно. Было б чем. Баббиту нету, председатель. Весь вышел.

И замолчал, и поглядел куда-то мимо Петра, в распахнутые ворота, на зады МТС, где громоздилось до самого оврага свезённое с фронта трофейное железо, битые грузовики, тягачи, обгорелые рамы, сваленное на переплавку и числившееся по описи казённым.

— Там, поди, сыщется, — сказал он, не глядя на Петра. — Только то по описи. Трогать не велено.

Петро понял. Дождались сумерек. Вдвоём, председатель без двух пальцев и ремонтник на култышке, при коптилке, полезли в брюхо к мёртвому немецкому тягачу, ругаясь шёпотом и обдирая пальцы о ржавчину, и выбили из него шатунные вкладыши, толстые, добрые, литые, и Ерофеич тут же, ночью, выплавил из них в тигле баббит, залил Петров вкладыш, дал остыть, расточил, пригнал по валу, и к утру отдал, ещё тёплый. Денег не взял.

— Пущай фрицева железка пашет, — сказал он, вытирая руки ветошью, — раз стрелять отучилась. — И, подумав, прибавил: — А если спросят — я тебя знать не знаю.

Перезалитый вкладыш Петро привёз на восьмой день, завёрнутый в ту же тряпицу, как икону, и отдал Кольке. Про то, откуда баббит, он после рассказывал посмеиваясь: прихватил, мол, не спросясь, под шумок.

И Колька в ту же ночь, при фонаре, поставил его, собрал мотор, залил чистого керосину, налил в рубашку воды под самую пробку, и на рассвете, когда над Дубровкой только-только засерело, крутанул рукоятку. Машина чихнула, схватила, затряслась и пошла ровно, добрым, сытым рокотом. Колька стоял возле неё, слушал этот рокот, как музыку, и лицо у него было счастливое, измученное, как у человека, который