Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Старший архитектор потрогал стену сам, помолчал. Он был человек честный, хоть и упрямый, и когда факт бил его убеждение, он это признавал, хоть и неохотно.

— Тёплая, — согласился он наконец, нехотя. — Что ж. Тёплая, тут не поспоришь. — Он ещё постоял, поглядел в окно, на пустырь, потом сказал, уже без прежней усмешки, но и не сдаваясь: — Я старого воспитания, молодой человек, мне колонну подавай, и переучиваться поздно. — Он помолчал и прибавил суховато, с той стариковской добросовестностью, что была ему свойственна: — Брак на третьем этаже устраните. Дом приму — тёплый, крепкий, быстрый, людям есть куда въехать, спорить не о чем. А хорош ли он по-настоящему — это, молодой человек, не мне и не вам решать. Это пусть люди скажут, через двадцать лет, поживши. Я своё мнение при себе оставлю.

И Лагутенко не стал допытываться до похвалы, которой старик так и не дал. Довольно было и того, что упрямец, глядевший на всё это с самого начала волком, дом всё-таки принял — не сердцем, так руками, на ощупь, по теплу стены. Сердце своё старик приберёг для колонн, и бог с ним. Дом-то он подписал; а рассудят и вправду люди, поживши, тут он прав, тут не поспоришь.

Шов заделали в тот же день. А дом приняли.

А через день стали въезжать первые жильцы.

Их подбирали не абы как. Дом был показательный, из новой серии, и въезжать в него должны были не по знакомству, не по блату, а те, кто заслужил, кому больше всех надо, и первыми в списке стояли фронтовики, вернувшиеся с войны и ютившиеся кто где: демобилизованные, работавшие теперь на здешних заводах, живущие в бараках, в общежитиях, по углам.

Николай Гуров стоял с семьёй у подъезда с самого утра, хотя ключи обещали давать только к полудню.

Он не мог не прийти раньше. Он всю ночь не спал, ворочался в их бараке, где они жили вчетвером в одной комнатушке, отгороженной от соседей фанерой, он, жена Тоня, дочка да Тонина мать, старуха, не спал и всё думал, что вот, нынче, сегодня, у них будет своё. Не верилось. Он четыре года провоевал, прошёл танкистом от Дона до чужой границы, горел в машине под Кировоградом, выбирался, снова воевал, вернулся живой, хоть и с обожжённой рукой, пошёл работать на завод, а жить как жил, так и жил: в углу, в тесноте, в чужих стенах, всей семьёй в одной клетушке, где повернуться негде и где дочка росла, не зная, что такое своя кровать в своей комнате. И вот теперь дают квартиру — свою, отдельную.

Он стоял, курил, глядел на дом, светлый, новый, и не верил, что этот дом — для них, что вот в нём, за одним из этих окон, будет теперь их жильё, куда можно прийти и закрыть дверь. Тоня стояла рядом, притихшая, держала дочку за руку, а дочка, шестилетняя, вертелась, дёргала мать, спрашивала без умолку: «Мам, а это наш дом? А который наш? А мы там жить будем? Совсем? Насовсем?» — и Тоня отвечала ей тихо: «Насовсем, доченька, насовсем», — и голос у неё вздрагивал.

Когда стали раздавать ключи, когда назвали их фамилию — Гуровы, второй этаж, квартира восемь, и когда положили Николаю в ладонь ключ, настоящий, тяжёлый, свой ключ от своей двери, Николай его сжал в кулаке и с минуту стоял, не в силах двинуться, глядя на этот ключ в руке, как глядят на что-то небывалое, невозможное.

Поднялись на второй этаж. Отперли дверь — восьмую, свою. Вошли.

Квартира была пустая, гулкая, ещё нежилая, пахла краской и известью. Две комнаты, кухня, прихожая, своя уборная. Пусто, ни мебели, ничего, голые стены, а Николаю показалось, что он вошёл во дворец. Он прошёл по квартире, из комнаты в комнату, медленно, трогая стены, косяки, подоконники, будто проверяя, настоящее ли всё это, не сон ли. Тёплые стены. Большие окна. Свет. Кухня — своя, с плитой, с мойкой, с краном, из которого шла вода, своя, не из общего на весь коридор. И уборная своя, отдельная, Николай, повоевавший, видавший всякое, а тут, поглядев на эту простую уборную, отвернулся, потому что защипало в глазах, и стыдно было при бабах.

Дочка носилась по пустым комнатам, визжала, слушала, как гулко отдаётся её визг в пустых стенах, каталась по чистому полу, и кричала: «Мам! Мам! Тут эхо! И вот тут моя комната будет, да? Моя? Совсем моя?» — и Тоня, стоя посреди пустой кухни, своей кухни, вдруг села на подоконник и заплакала, тихо, закрыв лицо руками, не от горя, от того, что копилось в ней все эти годы тесноты, унижения, чужих стен, и вот прорвалось наконец, когда стало можно, когда стало своё.

— Ну ты чего, — сказал Николай, подойдя, неловко обняв её за плечи обожжённой своей рукой. — Чего ревёшь-то. Радоваться надо. Своё ведь. Гляди — своё.

— Своё, — сказала Тоня сквозь слёзы, и засмеялась, и заплакала разом. — Коля, своё же. Я и не верю. Я четыре года по чужим углам, я забыла уж, как это — своё. Кухня вон. Своя. Я тут вам щи варить буду, никого не спрашиваясь. Господи. Своя кухня.

Тёща, старуха, ходила по квартире отдельно, молча, ничего не говоря, только крестилась потихоньку по углам, не то дом освящала по-своему, по-старушечьи, не то просто не знала, как ещё выразить то, что в ней творилось.

Лагутенко стоял в дверях и смотрел на всё это.

Он приехал поглядеть, как въезжают первые, приехал по делу, проверить, всё ли ладно, нет ли жалоб, а вышло, что стоял в дверях чужой квартиры и смотрел, как чужая семья, которую он видел впервые в жизни, входит в дом, который он построил, и как этот его дом, ещё вчера бывший для него чертежом, панелями, швами, метрами, тепловым расчётом, как этот дом на его глазах перестаёт быть чертежом и делается жизнью. Как гулкие пустые комнаты, которые он проектировал, вымеряя каждый вершок, наполняются голосами, слезами, детским визгом, наполняются человеком.

И вот тут, стоя в дверях, он понял до конца то, что говорил ему тогда хозяин, на совещании, чего он тогда, зимой, ещё не понял вполне, а понял только сейчас: «Вы проектируете не дом. Вы проектируете, как будут жить миллионы