Речной Князь. Книга 4 - Тимофей Афаэль

Он подался вперёд, тыча в меня узловатым пальцем.

— А я-то всё гадал, старый дурак. Кто Изяславу флот пожёг? А? Под самым Городцом, ночью — весь причал на воздух, струги в щепки, дружина в воду пузыри пускать. Весь город об том месяц гудел, всех собак перебрали. А я слушал да помалкивал, потому как знал одну вещицу, которой больше никто не знал.

Он откинулся в кресле и развёл руками, будто фокус на торгу показал.

— Соль-то на тот огонь вы у меня брали. Вот этими руками вам её отсыпал. — Он пошевелил пальцами. — А мешать огонь так, чтоб струги горели, на всей реке умеет один человек. Тот самый, что и соль очистить может. Бесёнок один лесной, который мне в котёл яйцо кинул. И этот самый бесёнок заявляется опять — и просит грамотку, чтоб по реке свободно ходить. С мылом. — Грек оскалил зубы. — Да насрать мне на твоё мыло, доброе оно или худое. Мыло — ширма, а за ширмой у тебя трюм. И в том трюме, ставлю эту башню против дохлой веверицы, лежит не одно мыло. Раз вы княжьи корабли палите — стало быть, и купеческие караваны щиплете. Южное добро, стало быть, сбывать хотите.

Он замолчал и обвёл нас троих весёлым, безумным взглядом.

Я молчал и улыбался. Старик сам всё разложил, так даже проще. За плечом у меня застыл Волк, и рука его поползла было к полам кафтана. Я чуть качнул головой. Не надо.

Грек поймал движение и зашёлся дребезжащим смехом, утирая слезящийся глаз.

— Да убери ты своего кобеля, лесной! — выдавил он сквозь смех. — Думаешь, я вас закладывать побегу? Я? Да я сорок лет на ядах сижу да на краденом серебре! У меня в подполе такое припрятано, что меня самого на кол сажать — и то десяти раз мало. Мне на вас донести — всё одно что себе глотку перехватить. — Он снова ткнул в меня пальцем. — Не сдавать я тебя хочу, дурья башка. Я с тобой в долю хочу.

Он перегнулся через стол, и жадность загорелась в его глазах жарким огнём.

— Грамоту справлю — это раз, с печатью да с подписью, у меня писарь в управе с руки ест. Мыло возьму всё, цену дам честную — это два. А южное барахло, что с караванов снимаете, несите ко мне втихую. Сбуду даже глазом не моргнёте. Нехрен вам с ним по городу светится. Не той вы породы, чтобы без проблем всё сбыть. У меня руки дотянутся туда, куда вам, лесным, в жизни не влезть.

Он плюнул было на ладонь, чтоб скрепить уговор. И вдруг отдёрнул руку.

— Только вот что. — Веселье разом ушло с его лица. — Прежде чем по рукам бить, есть у меня одна заноза. Коли вы и впрямь те волки, что Изяслава не убоялись, — может, вы мне её и выдерете.

Он поднялся, прошёлся по покоям и встал у окна-бойницы, глядя вниз, на свой чистый двор и дымящую трубу варни.

— Разбогател я с твоей соли крепко. А богатство — оно вонючее, на его запах гнус слетается. Сидят тут на торгу ребятки. Держат пристань и вообще всё, что движется и серебром звенит. Кто не платит — того поутру рыбы у мостков обгладывают. Покуда я с солью воевал — меня не трогали, а как соль в гору пошла, учуяли. Обложили данью. «Налог на спокойствие», ишь ты. Чтоб лавку не спалили да самого в реку не снесли. Дерут каждую седмицу, и всё больше. Скоро в башню ко мне переедут, а меня в подпол к ядам сунут.

— А к страже чего не идёшь? — спросил Бес, хотя по лицу видно было: спрашивает для порядку, ответ и сам знает.

— К страже! — Грек сплюнул. — Стража с их же руки кормится. Да приди я к страже — они первым делом ко мне с обыском нагрянут, а у меня в подполе отравы на три княжества да серебра на три виселицы. Нет уж. Мне со стражей дружить — что с волком в обнимку спать.

— А кличут этих ребяток как? — спросил я.

Грек обернулся, удивлённый тоном.

— Зуб над ними старший. Слыхали, может? Был ещё косой один, помельче, — да тот сгинул куда-то по весне, как в воду канул. А Зуб остался и пёс при нём ходит бешеный, морда вся в рубцах, нос на сторону…

Бес присвистнул сквозь зубы. Переглянулся со мной, потом с Волком.

Имя повисло в тёплом воздухе покоев.

— Это он, — тихо проговорил Бес, не сводя с меня глаз. — Тот самый, из тупика. Зубов цепной пёс, что нас тогда резать собрался. Я ту морду из тыщи узнаю.

Волк злобно хмыкнул.

Грек переводил безумный взгляд с одного на другого, и до него потихоньку доходило.

— Так у вас… — он крякнул, — у вас с Зубом уже свои счёты?

— Кровные, дед, — сказал я.

— Ха! — Грек хлопнул себя по ляжкам и зашёлся дребезжащим смехом. — Ха-ха! Вот это сладилось! Я-то думал, вас уговаривать придётся, серебром заманивать, а у вас уж и так на Зуба зуб! — Он утёр слезящийся глаз, довольный собой. — Так чего ж мы сидим? Вас трое, да наверняка ещё свора. Пойдите ночью да зарежьте гадину в подворотне, как он вас хотел. И мне покой, и вам отрада. Я ж за то и плачу!

Я не спешил отвечать. Покатал вино в кубке, поглядел на дрожащий огонёк лучины.

Зарезать Зуба — это просто, заманчиво и глупо.

— Не пойдёт, — сказал я.

Грек осёкся на полуслове.

— Это как — не пойдёт? Забоялся, что ли?

— Думаю. И ты подумай, дед, коли голова не только соль варить годится. Скажи мне вот что: кто Зуба поставил? Кто над ним?

— Дык сам и поднялся. Шваль портовая, сбил ватажку, забрал торг…

— Шваль портовая город за глотку не берёт, — оборвал я. — Шваль кошели режет да пьяных в канаве обирает, а чтоб всю пристань подмять, чтоб стража в сторону глядела и купцов топить без спросу — тут сила нужна другая. За Зубом стоит кто-то большой и чистенький.

Волк медленно кивнул, и в лице у него проступило понимание.

— Тут ведь не князь сидит, — сказал он. — Тут вече. Город сам собой владеет. Лучшие люди — старшины торговые да бояре — садятся и рядят. Решают кому торговать, кому мыт сбирать, кого