Рассвет новой эры - Роман Смирнов

Курчатов помолчал, потёр бороду, ответил честно: был он не из тех, кто прячет тяжёлое.

— Дорого, товарищ Сталин. Страшно дорого. Это не одна бомба — это целая отрасль, невиданная: рудники, заводы разделения, реакторы, города при них, тысячи людей, лучшие головы, лучший металл, и всё в первую голову, поперёд прочего. Мы это потянем, руки есть, головы есть, второй котёл вот-вот даст своё, третий строим. Но если гнать вровень с богатым, который вчетверо целее нас, — потянем, ободрав всё остальное. Металл, что пошёл бы на трактор, пойдёт к нам. Инженер, что поднял бы завод, будет у нас. Это как… — он поискал слово, — как кормить одного борова со всего двора, а прочую скотину держать на голодном пайке. Боров вырастет. Двор обнищает.

— Обнищает, — повторил Сталин. Это было то самое, что он передумал осенью у окна, а теперь услышал от человека, который знал дело лучше всех. — Вот, Игорь Васильевич. Ты сам и сказал. Обнищает двор. А мне двор дороже борова, потому что в бомбу я стрелять не собираюсь, а во дворе людям жить.

Курчатов поглядел на него с интересом: он ждал нажима, приказа гнать любой ценой, а услышал другое.

— Так что же, — спросил он осторожно, — не гнать? Отстать?

— Не отстать, — сказал Сталин. — И не гнать. Тут, Игорь Васильевич, надо не бежать наперегонки, тут надо хитрее. — Он встал, прошёлся, и в голосе его появилось то, что появлялось, когда решение уже складывалось, но требовало ещё быть выговоренным. — Слушай, как я это вижу, а ты меня поправь, где я как невежда в твоём деле сболтну глупость. Богатому нужна гонка. Он на неё и подбивает: тряхнёт своими зарядами, напугает, и мы, испугавшись, кинемся класть всё в железо, разоримся сами, без единого выстрела. Так уже губили страны — не войной, а страхом, заставив надорваться на оружии, которого никто и не думал пускать в дело. Я в эту яму лезть не стану. Мне не надо, чтоб у меня было столько же, сколько у него. Мне надо, чтоб он думал, что у меня столько же. А это, Игорь Васильевич, две большие разницы, и вся моя мысль в этой разнице сидит.

Курчатов слушал, и по лицу его, привыкшему к строгой точности, было видно, что мысль он ловит, но ещё примеряет, не ловкий ли это самообман.

— Пугать тем, чего нет, — сказал он медленно. — Блефовать.

— Блефовать, — согласился Сталин без всякого стеснения. — Некрасивое слово, а дело верное. Гляди. Один настоящий заряд у нас есть, и по Стамбулу его видели. Значит, огонь у русского настоящий, это уже не отнять, это в мире записано. Дальше нужно не сто зарядов, дальше нужно, чтоб богатый не знал, сколько их у меня, и со страху считал побольше. Один настоящий — а вокруг него напустить туману так, чтоб чудилось десять. Я тебе так и скажу: делай мне не десять бомб, а один верный проект, доведённый до конца, надёжный, чтоб бил без осечки. Один, но такой, чтоб за него я головой ручался. А чтоб их казалось десять — это уже моя забота, не твоя. Твоё дело — чтоб один был настоящий. Моё — чтоб врагу мерещилось множество.

— Один верный, — повторил Курчатов, и видно было, что учёному это по сердцу: положить силу на качество, на надёжность, на то, чтоб довести до совершенства одно. — Это, товарищ Сталин, и науке честнее. Гнать вал — значит гнать и брак, и спешку, и полусырое. А довести один проект — это работа, за которую не стыдно.

— Вот и делай, за что не стыдно, — сказал Сталин. — А туман я тебе обеспечу.

Он снова сел, и разговор пошёл о том, чем этот туман напустить, и тут Сталин повёл дело в сторону, которой Курчатов поначалу не ждал.

— Бомба, Игорь Васильевич, сама по себе полдела, — сказал он. — Заряд в амбаре — это ещё не угроза. Угроза — это когда враг знает, что заряд до него долетит, куда он ни спрячься. Толку в самом страшном огне, если его не на чем донести? Значит, пугать надо не одними зарядами, а тем, чем их доставляют. И вот тут у меня есть человек, и человек этот, думаю, напугает заокеанского вернее сотни бомб.

Он говорил о Королёве, и Королёва в тот же день и вызвал: в замысле его ракета и бомба должны были работать в паре. Одна была настоящим огнём, другая длинной рукой, что дотянется куда угодно, и главное, рукой, которую видно издали, которую не спрячешь и которой пугать сподручнее всего.

Королёв пришёл иной, чем Курчатов: быстрый, жёсткий, с горящим нетерпеливым глазом человека, которому всегда мало сроков и всегда тесно в отпущенном. Он о своём деле говорил жадно, как о живом, и Сталину это нравилось: такие двигают дело сами, потому что иначе не могут.

— Скажи мне, Сергей Павлович, — начал Сталин, — ракету, что летит далеко, за море, с грузом, — скоро ль сделаешь?

Королёв не залебезил, не пообещал невозможного, ответил по-инженерному трезво, хоть глаза и горели.

— По-честному, товарищ Сталин, до заокеанского берега — не завтра. Года нужны, и не два. Но то, что летит высоко, далеко, что все увидят и сосчитают, — то могу показывать уже теперь, и показывать громко.

— Вот это мне и надо, — сказал Сталин, и они с Королёвым поняли друг друга с полуслова, как понимают люди одной складки. — Мне сейчас не важно, чтоб она долетела до самого их порога. Мне важно, чтоб она взлетела высоко, на весь свет, и чтоб они, глядя на неё, сами себе досчитали: раз русский так бросает железо в небо, то и заряд свой добросит, и не один. Пусть считают. Пусть боятся не того, что есть, а того, что им померещится.

И тут, из этих двух ниток, из одного верного заряда Курчатова и из громкой, зримой ракеты Королёва, стал сплетаться в голове у Сталина весь его расчёт, простой и дерзкий. Не гнаться за богатым числом. Иметь настоящее, но немного. А вокруг этого немногого поднять такую видимость силы пусками, слухами, показом, недомолвками, чтоб заокеанский, глядя со своего берега, считал русскую силу не по правде, а по своему страху, и страх этот множил её вдесятеро без единого лишнего рубля с русской стороны. Пусть богатый разоряется на гонку с тенью. Пусть кладёт