Стеллинги не сдаются! - Катэр Вэй

О, да. Стеллинг. Стеллинг. СТЕЛЛИНГ! Играющий мускулами!

В дурацкой полосатой шутовской шапочке, с длиннющим носом… ростом под два с половиной метра, с широченными плечами, мощной мускулатурой (это были ШАРЫ), а также с маленькой головкой с золотыми волосами, которая на этом фоне смотрелась нелепо. И да — рожа у него была невероятно тупая.

И вот сейчас он, гнусно улыбаясь, наслаждаясь поражением противника, кривлялся прямо на поле боя.

— Я убью тебя, тварь… — прохрипел Густаве, сжимая клинок покрепче. — До последнего вздоха, до последнего…

— ХО-ХО-ХО! — полутварь сложила руки возле рта и манерно рассмеялась в сторону своим писклявым и утробным голосом. Странное сочетание, но именно так.

Затем стеллинг выпятил грудь вперёд, развёл руки в стороны, поиграл мышцами и пафосно произнёс:

— Кто с детства каждому знаком?

Невидимая толпа вокруг разразилась аплодисментами, свистом и визгом.

— Кто с добрым «пнём!» приходит в дом?

Шум стал сильнее. Густаве повертел головой в поисках источника.

— Кто неучёный ротозей, а одолел весь белый свет, а ну, скажите, как меня зовут?

Невидимые зрители вопили так, что у Густаве создалось чёткое впечатление, что их при этом порют розгами.

— Молчать, раввы! — сплюнул между тем Сильдориан в лицо врагу.

Полутварь расплылась в улыбке.

— Нет, — повернула голову в профиль, демонстрируя нечеловечески длинный нос. — БУРАТИНАТОР!

Ар зажмурился, но развидеть у него не получалось: гадёныш взорвался и заблестел кучей звёздочек, розовых сердечек, а толпа реветь начала так, что даже дракону должно было бы стать завидно.

«Буратинатор» встал на мыски и закрутился на месте.

— Патрон, вы как там? — внезапно произнёс он голосом Борлоха.

Ар наморщил лоб.

— Проснитесь же, ну!

И тут Густаве разомкнул глаза.

Видение оплетённого деревьями города, кучи мускулов, по странности оказавшихся стеллингом, и свист невидимой толпы исчезли. Над ним нависло взволнованное лицо Борлоха, освещённое огнём костра.

Ночь. Тишина. Мёртвая тишина.

И жуткая вонь.

Ар Густаве закашлялся. Лицо толстяка просветлело.

— Вашество! Вы пришли в себя! — и тут же добавил, словно бы между делом: — А то я, признаться честно… — спохватился, — с возвращением, Ар!

Густаве помолчал. Зажмурил глаза, слабо помотал головой, пытаясь изгнать из её недр странный (и страшный) сон. Что… что бы это могло значить?

Когда Густаве раскрыл глаза, Борлох уже вернулся к своему первоначальному занятию — он возился с котелком, в котором варил что-то, видимо, съестное.

Ароматное. Вкусное…Этот запах еды немыслимым чудом умудрился пробиться сквозь бушующее вокруг амбре.

К котелку постоянно тянулся осёл, крепко привязанный к дереву. Периодически он очень обиженно фырчал. Но не вопил. И как-то прихрамывал, что ли…

Свою кобылу Густаве обнаружил неподалёку, уже спящей, но не на привязи.

— Вашество… а… — подопечный снова покосился на него. — А как ваше… самочувствие?

Густаве прислушался к себе, прикрыв веки.

Болело всё. И болело жутко. Каждый укромный уголок, каждый маленький закуток… даже волосы в подмышках — и те словно бы предали владельца! Особенно болела правая рука — она была одним большим пульсирующим комком страданий.

По ощущениям — Ар чувствовал себя невероятно старой развалиной. Конечно, его возраст начинал сказываться… Но ведь он служит Тельпомешу! А дар долгой жизни, который тот щедро даёт своим воинам и священникам… двадцать пять лет ему уже — считай, глубокий старик.

— Насколько я плох, Борлох?

Вставать ужасно не хотелось. А уж попытаться выпутаться из той горы белья, в которую его завернули, точно младенца…

Борлох снова посмотрел на него. И тут же отвернулся, помешивая содержимое котелка.

— Ну… Ар…

Густаве просто физически ощутил опаску толстяка.

— Говори как есть.

Тот устало вздохнул и промолчал. Только отошёл к вещмешку и достал оттуда две глиняные глубокие миски. Разлил по ним похлёбку. Одну отложил одну в сторону, с другой подсел к нему.

— Как будто вас Ротх поджарил, вашество, — наконец вымолвил Борлох в нерешительности.

Ар поднял бровь.

— Ну, а потом он вас повалял, и скушал… после чего выплюнул обратно, затем искупал в реке…

Брови Густаве поднялись до высшей точки и сложились очень хмурым уголком.

Голос Борлоха звучал с лёгкой дрожью.

— … в общем, вашество, вам надо к жрецам. Дела ваши… не очень.

Тяжёлое молчание.

— Покажи, насколько.

Нехотя Борлох с почти что отческой нежностью достал руку Густаве из вороха тряпок; бережно, как дитя, он размотал их, точно бы чистил рухум-рухум, слой за слоем.

Наконец, показалась почерневшая пятерня.

Густаве уставился на неё. Она была не совсем обуглившаяся, но, однозначно, выглядела очень нехорошо, да и напоминала-то это скорее не ожог, а синяк… вернее, поджаренную руку, которую потом, для пущей убедительности, крепко-накрепко стукнули. Или наоборот. Ар медленно поднёс свою руку к носу, принюхался. В голову пришла идиотская мысль попробовать прожарку.

Как Ар припоминал — этой рукой он прикрыл глаза, когда рвануло. Также он её во что-то крепко вбил чисто на желании жить, в момент, когда уши уловили близкий шум реки…

Если Густаве и понимал хоть немного в везении, то сегодня выпал счастливый ррейх — очень сомнительная фортуна. Полутварь показала себя невероятно коварным противником. Откуда она только выхватила тот котелок с жидким разрушением? Призвала силу своего бога? Но почему он ничего не почувствовал? Одни загадки…

Однако тот сон…

Густаве впервые за много лет ощутил леденящий кровь ужас. И даже то, что он себя чувствовал запечённым тавером, было только меньшей из его проблем.

Кстати, а где…

— Где эта тварь? — прошипел Густаве, покуда его конечность снова заматывали.

Толстяк пожал плечами.

— А ррейх его знает, вашество. Вроде, вы оба упали в Геланику…

Предчувствие, связанное со сном, воплотилось в подозрение.

— И он не утонул, а поплыл по течению, так ведь? — сиплым голосом, еле сдерживая весь накативший страх, произнёс Ар.

Борлох почесал макушку.

— Ну, наверное. А что такое, вашество?

Густаве не ответил. Он прикрыл глаза, леденея нутром от осознания той опасности, которая сейчас движется к городу.

Между тем, толстяк отважно вооружился ложкой. Он с опаской посмотрел на Ара. Задумался.

— Вашество, не сочтите за грубость…

Густаве тяжело вздохнул. Попытался пошевелить левой рукой. Та, хоть и чувствовалась не столь ярко, но всё же оказалась сломанной и, судя по всему, не в одном месте. Инструмент не удержит, это точно.

— Хоть кому-нибудь, хоть слово…

Борлох активно закивал.

— Да, вашество! Нем, как все четырнадцать!

И поднёс ко рту Ара Сильдориана Густаве ложку, наполненную ароматным варевом.

Ар густо покраснел, но под обожжённой коркой это осталось незаметным. Он нехотя открыл рот принимая пищу.

У-у… Голова…

Знаете, я энное время назад на неё жаловался. Так вот — теперешние похмелье бьёт все рекорды хреновости. Господи, за что… о, что-то холодное. Так, ложись-ка ты сюда, моя колобока… у. Кайф… ой, болит…

Это… снова я, да. Где я,