Не дёргайся, граф! Снимаю! - Светлана Томская

Да уж. Такое легко не воссоздать в другом месте. Катин отец в этом деле понимал.

— Павел Александрович говорил, что даже в столице такое редкость, — добавил Карл Генрихович.

— Вы сказали «перед остальными ателье». А много ли их помимо нашей «Светописи» в Светлоярске?

— Есть два, но им до нашего далеко, — с гордостью произнёс Карл Генрихович. — Потому и дело выгодное, Екатерина Павловна. Конкуренты есть, но слабенькие, клиентура растёт. Однако, если это место потеряем…

Карл Генрихович понурился.

Вон оно как. Не потому ли Шубин так стремился на Кате жениться? Дворянство бы он таким образом не получил, а выгодное дело к рукам прибрать хотелось.

А теперь что? Отобрать помещение просто, чтобы отомстить? Мелко. Может, он меня таким образом в угол пытается загнать?

А вот злить Катю Игнатову не надо. Не из таких ситуаций выкручивалась. Руки сами собой сжались в кулаки, и я поспешно убрала их за спину.

— Значит не потеряем, — отрезала я и добавила: — Теперь я буду батюшкиной «Светописью» заниматься. Варваре Петровне некогда.

На лице Карла Генриховича появилось удивлённое выражение.

— Как же вы… а, впрочем, дело настроено. Посчитать я и сам могу.

Я усмехнулась.

— У меня высший балл был по арифметике, — не удержалась я. — И фотодело я изучала немного…

Брови Карла Генриховича полезли на лоб, и я поспешила уточнить:

— … в теории. А на практике, надеюсь, вы мне поможете освоить.

Сомнения никуда не исчезли с лица фотографа, но спорить он не стал, лишь вздохнул тихонько.

— Отчего ж не помочь. Объяснить, как и что тут делается, дело недолгое. Заодно покажу, без чего в нашем деле не обойтись. — Он приободрился. — Вы проходите, только… — Он достал из кармана часы на цепочке, взглянул. — … через четверть часа должна подойти семья на съёмку. Мне подготовиться надо.

— Вот и хорошо. Я сразу и посмотрю, что да как. Мешать не буду. Мне сам процесс интересен.

Карл Генрихович кивнул.

— Павел Александрович тоже частенько участвовал. — В его голосе появилась мягкость. — Всё ему интересно было. Он мечтал, чтобы можно было снимать по-настоящему на улице. Мы как раз собирались сделать выездную палатку — тёмную комнату на колёсах, для натурных съёмок. Даже оборудование уже приобрели.

Он замолчал.

— Но не успели, — тихо закончила я за него, ощущая горечь в душе.

Павел Александрович не был моим отцом. Так откуда же внутри ощущение, что ответственность за его дело теперь на мне?

— Проходите, Екатерина Павловна.

Мы прошли через павильон для съёмки и оказались в небольшой комнате. Здесь пахло бумагой и какой-то химией. Вдоль одной из стен стоял стеллаж. На полках аккуратно подписанные папки и коробки разного размера. На противоположной стене готовые снимки в рамках. У окна стол и кресло.

— Подожди меня здесь, нянюшка.

Марфа приняла у меня шубку и муфту, аккуратно сложила вещи на столе, предварительно проведя по нему рукой, достаточно ли чисто, затем присела на краешек кресла. А я вышла вслед за Карлом Генриховичем.

У двери в мастерскую он остановился.

— Екатерина Павловна, должен предупредить. Нитрат серебра оставляет на ткани тёмные пятна, и вывести их невозможно. Платье может пострадать. — Он чуть замялся. — У меня есть чистый рабочий халат, но он вам будет велик.

— Меня это совершенно не смущает, — успокоила его я.

Халат оказался не просто большим, а прямо-таки огромным, до колен, с рукавами, закрывавшими кисти. Я закатала их как можно выше и завернула манжеты своего платья поверх, чтобы лучше держалось.

Халат был велик даже для Карла Генриховича. И фотограф тут же это подтвердил.

— Ваш батюшка его надевал, — вздохнул он, — когда приходил сюда, чтобы самому разные новинки попробовать. Ему он был впору.

Однако Павел Александрович был богатырского телосложения.

Застегнув халат на все пуговицы, я соорудила две складки по бокам, забрав лишнюю ткань, и дважды обмотала вокруг талии широкий пояс.

Карл Генрихович оглядел меня с видом человека, который не знает, смеяться или извиняться.

— Сойдёт, — сказала я раньше, чем он открыл рот.

Карл Генрихович выдохнул с видимым облегчением и провёл меня вглубь мастерской.

— Вот коллодий. — Он указал на бутыль с прозрачной, слегка желтоватой жидкостью. — Наносится на стекло непосредственно перед съёмкой. Схватывается он быстро, поэтому медлить нельзя. А здесь у меня стеклянные пластины.

На отдельной полке стопками были сложены стёкла разного размера.

— Четвертные, половинные, целые — это запас. А вот тут, в коробках, уже готовые к съёмке, обезжиренные. Я их на открытом воздухе не держу. Чистота должна быть абсолютная, иначе пятен на снимке не избежать.

Я всё это знала… теоретически и даже видела ролик — целых два раза просмотрела. Но одно дело — ролик в ютубе, а другое — увидеть всё воочию.

— А теперь нам нужно сделать правильное освещение.

Карл Генрихович снял с полки фонарь, жестяной со стеклянными окошками, — я подобные видела разве что в исторических фильмах — выдвинул вверх одно из стёкол, чиркнул необычной длинной спичкой по боку жестяной коробочки и поднёс к фитилю ярко-жёлтый огонёк. В нос ударил неприятный серный запах.

Когда фитиль занялся, фотограф задвинул стекло обратно и обернул фонарь куском плотной красной ткани. Потом шагнул к окну и задёрнул штору.

По комнате разлился тусклый красный свет. Это мне тоже было знакомо. Сколько вечеров я провела, печатая фотографии, отснятые моим стареньким Зенитом. Разве что мой фонарь был изначально с красным стеклом и включался в розетку.

— При красном свете серебро не чернеет, — пояснил Карл Генрихович, доставая из стоявшего под столом сундука бутылку тёмного стекла, а с полки снимая плоскую деревянную коробку. — Сейчас залью сюда нитрат серебра. Это то, что можно сделать заранее. Моё изобретение. Раньше серебро в лоток наливал, но, пока туда нальёшь да обратно в бутыль вернёшь, остатки и пролить можно, и время теряешь.

Он аккуратно, через воронку влил в прямоугольную коробку жидкость из бутылки. Закрыл крышку.

— Остальное уже при клиентах. Заранее, к сожалению, заготовку не сделать. Если в серебре передержать, снимок выйдет тёмным, без деталей. Да и коллодий