Пару грамм — душа - Сим Симович

кристаллов. В пустоте вальяжно стоял высокий худощавый мужчина в безупречно скроенном темном смокинге с кроваво-красной шелковой подкладкой. На его плечах небрежно висела измерительная лента портного, сотканная из пылающих рун энтропии, в длинных тонких пальцах с черными хитиновыми когтями вертелись тяжелые серебряные ножницы, а лицо скрывала маска из застывшего дыма, сквозь прорези которой мерцали два уголька инфернального огня.

— Ты еще что за черт из табакерки? — огрызнулся Нико, пытаясь нащупать остатки своей воли и придать духовному телу боевую форму. Получилось жалко: вместо разящего клинка ветра с его призрачных ладоней сорвался лишь слабый теплый сквозняк.

— Попрошу без банальностей, мой юный полумертвый друг, — щелкнул ножницами незнакомец, грациозно склонив голову набок. — Черт — это вульгарно, немодно и пахнет дешевым деревенским фольклором. Зови меня Малик. Малик де Сад. Твой персональный стилист, куратор этой восхитительной катастрофы и по совместительству единственный разумный голос в той помойке, которую вы привыкли называть Системой.

— Ты перехватил интерфейс? — Нико нахмурился, чувствуя, как сущность демона легко прошивает остатки его ментальных барьеров.

— Перехватил? Ха! Я его спас от вашей занудной бюрократии! — Малик театрально взмахнул ножницами, срезая прямо из воздуха кусок пространственной ткани и превращая его в дымящийся окурок тонкой сигареты. — Вы, двадцать восемь напыщенных идиотов, умудрились сломать хроносферу в тридцати трех местах одновременно. Вы залили священный алтарь требухой монстров Бездны и искренне надеялись тихонечко отмотать часики назад и попить чайку в прошлом? Какая наивность! Вы притащили сюда такую дозу энтропии, что старый интерфейс просто захлебнулся собственными соплями. Пришлось мне взять управление этим балаганом в свои изящные руки.

— И что теперь? — процедил маг, чувствуя, как время вокруг снова начинает неумолимо ускорять свой бег. — Ты заберешь наши души?

— Фу, какая мерзость, зачем мне твоя потрепанная душа? Я похож на старьевщика? — Малик искренне поморщился, выпустив под потолок кольцо сиреневого дыма. — Вы устроили лучшее шоу за последние три тысячи лет! Двадцать восемь древних монстров в телах сопливых юнцов за пятьдесят лет до начала официального светопреставления! Да еще и с хвостом из голодных тварей, которые уже расползаются по подворотням вашего милого, наивного прошлого. Мир обречен сгореть значительно раньше графика, мой дорогой Нико. И я не собираюсь пропускать первый ряд в этом театре абсурда.

Пространство вокруг них задрожало. Лиловые стены тоннеля начали истончаться, сквозь них уже проступали очертания реального физического мира: обшарпанные стены, тусклый свет пыльного окна, унылый осенний пейзаж за стеклом.

Гравитация, спавшая все это время, внезапно проснулась и с дикой силой ухватила дух Нико за шкирку, потянув вниз, к материальной тверди.

— Погоди, де Сад! — крикнул рыжий маг, ощущая, как его сознание сминают в комок и силой заталкивают в узкое, душное человеческое тело. — А мои силы?! Мой резерв?!

— Силы? — Демонический портной звонко расхохотался, растворяясь в клубах багрового дыма и махая рукой на прощание. — Твои силы остались в твоих прекрасных воспоминаниях, владыка сквозняков! Скажи спасибо, что я подобрал тебе отличный гардеробчик на первое время, иначе ты сдох бы от сквозняка в первой же луже! А теперь — занавес открывается!

Удар был такой силы, словно Нико сбросили с километровой высоты на бетонную плиту. Воздух с хрипом вышибло из легких, на плечи навалилась свинцовая, неподъемная тяжесть земного тяготения, а в ушах, заглушая звон лопнувших сосудов, прозвучал последний издевательский шепот куратора:

— Удачной посадки в мясо, ваше ветреное сиятельство. Не разбейте фарфоровый носик.

Тьма сомкнулась, пахнущая сырой штукатуркой, застарелым табачным перегаром и чужой, пугающе живой болью во всем теле.

Глава 2

Ржавая пружина впилась аккурат между лопаток, настойчиво напоминая, что законы притяжения и плотности материи никто не отменял.

Нико открыл глаза не сразу. Сначала в нос ударила тяжелая смесь из застарелого табачного дыма, горелого маргарина и сырой штукатурки — запахи настолько въедливые и знакомые, что на какую-то секунду показалось, будто пятидесяти лет бойни в долине Кель попросту не существовало. Снизу, с общей кухни четвертого этажа, доносился яростный шквал бабьей ругани из-за пригоревшей эмалированной кастрюли, а за тонкой перегородкой надсадно гудела водопроводная труба.

Потолок над головой украшала кривая паутина трещин, разбегавшаяся от сиротливого патрона с выкрученной лампочкой.

Попытка приподняться на локтях отозвалась глухим протестом во всем теле. Мышцы на руках были дряблыми, не привыкшими к тяжелому оружию или многодневным переходам, а ключицы торчали так остро, словно под бледной кожей натянули сухие ветки. В горле першило от дешёвого ядреного табака, легкие отзывались противной ноющей тяжестью.

Нико замер, глубоко вдохнул сквозняк, тянувший из щелястой рамы, и привычным движением сосредоточился на внутреннем источнике силы.

Картина оказалась печальной.

Там, где прежде бурлило бездонное лазурное озеро спрессованного эфира, способное в одно мгновение поднять на воздух крепостную стену, сейчас сиротливо блестела мутная лужица. Магические каналы под кожей истончились до состояния сухой паутины, слиплись и не желали пропускать энергию.

«Ладно, главное — основа на месте, остальное разработаем», — мелькнуло в голове с долей прежнего упрямства.

Нико собрал крохи рассеянной в воздухе силы, подцепил щепотку эфира и попробовал закрутить над раскрытой ладонью простейший режущий вихрь — детскую забаву, которой в прежние времена сбивали сухие ветки с яблонь. Воздух над пальцами жалобно свистнул, комната на мгновение наполнилась запахом паленой шерсти, после чего конструкция с треском схлопнулась.

Обратная отдача прилетела прямо в солнечное сплетение. Нико согнуло пополам, дыхание перехватило, а из груди вырвался тяжелый, лающий кашель. Во рту растекся отчетливый привкус ржавого железа, и на серую застиранную наволочку упало несколько темных капель.

— Ну надо же, великий повелитель бурь едва не захлебнулся собственными соплями, — пробормотал он себе под нос, утирая губы тыльной стороной дрожащей ладони.

Дверь в комнату распахнулась без стука, глухо ударившись ручкой о стену и осыпав на порог щепотку побелки.

В проеме стоял Костя. Будущий гений авторского кинематографа выглядел так, словно его только что извлекли из-под завала: на носу косо сидели затемненные очки с треснувшей дужкой, вытянутый свитер болотного цвета свисал до колен, а в правой руке он бережно, точно сосуд с нитроглицерином, держал мутную банку из-под майонеза.

— Осеев, будь человеком, не дыши в мою сторону, — замогильным тоном