Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Я наклонилась над столом, чувствуя, как от одного вида этих невзрачных сероватых лепешек в лотке у меня внутри все поет от восторга. Вот оно. Прощайте, сырые фитили, которые гаснут под первым же дождем и воняют на сто шагов, выдавая стрелка с головой; прощайте, капризные кремни, дающие осечку в самый неподходящий момент. Привет унитарный патрон из латуни или меди.

Под моим руководством Итибэй и двое его чумазых подмастерьев, затаив дыхание, за каких-то полчаса набили влажной ударной пастой первую сотню латунных колпачков из тех, что уже успели подсохнуть у жаровни, аккуратно прижали состав деревянными шпильками и капнули сверху растопленным шеллаком для герметичности. Один колпачок из старой, утренней пробы мастер тут же положил на край чугунной наковальни и, отвернув лицо в сторону — тюкнул сверху молоточком.

— Бах!

Короткий, хлесткий, как удар кнута, взрыв разорвал тишину двора, расплющив металл в розочку, и не успело рассеяться сизое облачко дыма, как вся чумазая братия вокруг чанов по привычке вскинула руки к небу и дружно выкрикнула:

— Тамая-я!

Бай Лин, стоявшая за моим плечом, вздрогнула и нахмурилась, глядя на крошечный расплющенный кругляшок металла, в котором уместилась такая дурная мощь, а я с довольной ухмылкой ссыпала готовые капсюли в кожаную коробочку с перегородками из мягкого войлока.

— Отличная работа, мастер Итибэй. Готовьте еще три сотни к концу недели. Бай Лин, рассчитайся с мастером по двойному тарифу… раз уж он такой безбашенный.

— Бах!

— Тамая-я!

Глава 10

К Восточным Воротам мы с Бай Лин подъехали, когда солнце уже поднялось над крышами столицы, разгоняя утреннюю сырость, а в ушах у меня всё ещё стоял сухой, хлёсткий звон лопнувшего на наковальне латунного колпачка и радостный рёв чумазых подмастерьев дома Тамая.

Три десятка конных буси из «Алых Нобори» уже ждали нас за городской чертой. Выглядели они внушительно и слегка пугающе: багровые лакированные пластины доспехов до-мару, перетянутые оранжевыми шнурами, тускло блестели на солнце, за спинами торчали длинные луки юми в чехлах, из плетёных колчанов торчали черные древка стрел с белым оперением, сам сотник Тайра-но Мицусада восседал на своём огромном вороном жеребце, словно вытесанная из красного гранита статуя бога войны Хатимана. К его седлу, уравновешивая перемётные сумы с дорожным провиантом, была намертво приторочена та самая окованная стальными полосами дубина-канабо, при одном взгляде на которую у любого здравомыслящего разбойника должно было пропадать всякое желание выходить на большую дорогу. И если хорошенько так подумать, то и просто выходить из дому.

Мы двинулись по широкому тракту, уходящему на юг через столичные предместья, двинулись, как и полагается военному выезду — под красными вертикальными стягами-нобори с нарисованной Алой Агэхой, камоном рода Тайра, с таким грохотом и железным лязгом, что водоносы с коромыслами, торговцы сушёной редькой и бродячие монахи в соломенных шляпах-амигаса заблаговременно шарахались к самым придорожным канавам. Мицусада, ехавший со мной стремя в стремя, то и дело оглядывался по сторонам, хотя мы еще и отъехать от столицы толком не успели и тут-то уж точно никаких разбойников в помине не было.

Поначалу поездка напоминала бодрую загородную прогулку, если не считать своеобразного местного дорожного этикета, от которого я успела отвыкнуть за время сидения во дворце. Каждые сорок тё — я в который раз мысленно дала себе подзатыльник за то, что всё никак не могла привыкнуть к местным мерам длины и каждый раз мучительно переводила их в голове в нормальные четыре с лишним километра — Мицусада поднимал закованную в алый наруч руку, и весь отряд переходил с рыси на шаг, давая низкорослым, мохнатым местным лошадкам продышаться и не запалиться под тяжестью бронированных всадников.

Стоило нам пересечь границу первого же сельского уезда за пригородными храмами, как из придорожных кустов вынырнули двое тощих мужиков с бамбуковыми шестами, в коротких портах, подвязанных под коленями пеньковой бечёвкой, и побежали трусцой впереди коня Мицусады. Бежали они молча, тяжело сопя, ровно до следующего межевого камня на перекрёстке, где их без единого слова сменила точно такая же пара из соседней общины.

— И охота им ноги бить в такую жару? — покосилась я на очередного такого скорохода, чьи ступни, обутые в грубые соломенные сандалии варадзи, поднимали мелкие облачка серой пыли. — Дорога же прямая, как стрела, тут и слепой не заблудится.

— Так заведено, Аяко-сенсей, — степенно отозвался Мицусада, явно млея каждый раз, когда я обращалась к нему прямо и по имени, он же в свою очередь от приставки «сенсей» все же решил не отказываться, ему это почему-то было важно. — Это кустэ, деревенские провожатые. Старосты выставляют их перед каждым воинским отрядом не ради нашей пользы, а ради собственной шкуры. Чтобы уездный чиновник потом не придрался, будто деревня не оказала должного почтения людям государя или, того хуже, утаила от нас какие-нибудь лесные тропы.

На старой дорожной заставе сэкисё у деревянного шлагбаума нам тоже попытались изобразить «должное почтение» пополам с мелким чиновничьим вымогательством. Облезлый смотритель в выцветшей шапке эбоси, сбившейся набок, долго кланялся багровым знамёнам Тайра, но всё же завёл унылую волынку о том, что мост через речку недавно подмыло дождями, казна пуста, и благородным буси неплохо бы оставить «скромный подарок на чай и починку перил», как делают все проезжие караваны.

Мицусада выслушал его с каменным лицом, после чего наклонился с седла и ласково пророкотал:

— Подарок на чай я тебе сейчас своей дубиной выпишу, крыса ты придорожная. Вы тут сидите за частоколом, с купцов медные монеты трясёте, а в двадцати тё от вашего носа лесные шакалы обозы режут! Открывай бревно, пока я не проверил, насколько крепкие у твоей будки столбы!

Бревно взлетело вверх быстрее, чем я успела моргнуть, а смотритель вместе со своими двумя стражниками буквально растворился в придорожных кустах жгучей крапивы.

Однако уже к полудню весёлое настроение выветрилось без следа. Первым знаком стала тонкая, жирная струйка чёрного дыма за поворотом тракта, где дорога ныряла в лощину между поросшими густым бамбуком и криптомериями холмами, а в воздухе вместо нагретой хвои и конского пота потянуло сладковатой гарью и вороньим граем.

Когда мы выехали в лощину, я невольно натянула поводья. На обочине стояли три большие двуколки с