Кровь Павильона Хризантем - Виталий Хонихоев

Секунду или две Тоба смотрит на отца остекленелыми, ничего не понимающими глазами. Внизу повисает тяжелая тишина. Старый Пердун не церемонится со своим сыном, он даже не стал подводить его к этому, он сообщил об отречении как о свершившимся факте, как о решении, которое уже принято и теперь нужно лишь исполнить. Вот почему для Тоба так важно видеть страх — он путает страх с уважением. Для него важно быть кем-то большим чем просто сыном Ширакавы, он всю жизнь был никем и именно поэтому Старый Пердун и сделал его Императором. Сама мысль о том, чтобы перечить отцу, чтобы вырасти из его тени, до сих пор вселяет в него суеверный ужас. Ирония судьбы заключается в том, что едва лишь он начал расти, поверил в себя — как в его спальню пришел тот, кто олицетворял все его страхи и сказал ему то, что режет сильнее всякого ножа — я никогда не верил в тебя, сын, ты самый худший из всех моих детей, именно такой мне и был нужен. Я поджимаю губы. У меня нет ни малейшей симпатии к Тоба, только что я стояла внизу, прикидывая как именно проводить его на тот свет и все же на долю секунды его стало жалко. Разве не все мы живем чтобы оправдать ожидания своих отцов? По крайней мере в детстве это так… и услышать такое… пожалуй мне сегодня не понадобится стилет, Император Тоба уже поражен в самое сердце. Никогда не вставший в конфликт со своим отцом, никогда не перечащий ему, никогда…

— Нет!! Не бывать этому! Слышите вы, старый монах⁈ Я не болен! Я не отрекусь! Вы спите и видите, как выбросить меня вон и усадить на моё место безъязыкого младенца, чтобы снова вертеть всем двором самому⁈ И… неужели это правда, что Сутоку — ваш сын⁈ Вы и Рэнка… за моей спиной⁈

— Рэн-чан давно заслуживает настоящего мужчину. — хмыкает Ширакава, опираясь на свой посох. — Но это не значит, что между ней и мной что-то было. Она намного больше мужчина чем ты, сын мой. И поверь, если бы у меня была с ней интрига — я бы и скрывать не стал. Я бы делал это прямо у тебя на виду, может тогда хоть мой внук вырос бы больше мужчиной чем ты.

— Я не отрекусь! Не дождётесь!! Я — Сын Неба! Это мой трон, мой дворец, моя страна! Попробуйте только тронуть меня — я прикажу страже схватить вас, я велю не пускать вас на порог Сэйрёдэна! Убирайтесь! Убирайтесь вон из моих покоев!!

Задыхаясь от собственной истерики и брызгая слюной, Тоба слепо шарит трясущимися руками по постели, нащупывает тяжёлый лакированный валик-подголовник и со всего размаху швыряет его в отца.

Ширакава даже не делает попытки увернуться — брусок с глухим стуком бьётся о край помоста, не долетев до старика полушага, и кувырком катится по циновкам к низким столикам со священными регалиями. Несколько долгих мгновений отставной Государь молча смотрит сверху вниз на стоящего на четвереньках, всхлипывающего и хватающего ртом воздух сына, спокойно поправляет сбившуюся на плече багряную парчу и поворачивается к выходу.

— Кричи громче, — не оборачиваясь, бросает он уже на пороге. — Пусть стража за дверью послушает, как визжит их «грозный Государь». До осени у тебя ещё есть время выучить слова отречения наизусть.

Тяжёлые шаги и тихий перезвон посоха неспешно удаляются по галерее, а внизу, на разворошённом ложе Ночной опочивальни, остаётся сидеть растрёпанный, вздрагивающий всем телом Тоба — и мне со своей балки вдруг становится предельно ясно, о каком именно «кислом плоде с дерева груши-наси» толковал сегодня днём Старый Пердун.

Я смотрю вниз. Сейчас самое время, думаю я, самое время подождать пока он наконец не заснет, а потом все же спуститься вниз и закончить дело, это примут за апоплексический удар, сердце не выдержало, никто не станет вскрывать тело… а с другой стороны — зачем? Судя по всему, Император Тоба уже отжил свое в качестве правителя. Так или иначе но он либо отречется от власти, либо… не знаю, что там Старый Пердун с ним сделает если не отречется, но знаю, что реальных рычагов власти у Тоба нет. Эти рычаги в красивых руках у Рэнки… и он умудрился разозлить ее своей интрижкой с химэ! Нет, ему не остаться на Хризантемовом Троне, а значит скоро он перестанет представлять из себя опасность, нам с химэ день простоять и ночь продержаться… вернее — месяц. Что же…

— Принесите мне бумагу и набор для письма! И… сакэ! Много сакэ! — срывающимся голосом кричит внизу Тобэтэй. Я сматываю веревку и вешаю ее на плечо, впереди долгий путь домой.

Глава 8

Меня разбудили запахи. Свежезаваренный чай, резкие нотки маринованной и жаренной рыбы, мягкий аромат только что сваренного белого риса гохан и конечно же кисловато-резкий запах маринада. Масахиро готовил завтрак, а Павильон Весенней Луны в отличие от того же Павильона Глициний или Павильона Павлоний — не был таким же огромным и потому то, что готовилось на кухне — пахло повсюду.

Я открыла глаза, села. Сдержалась от того, чтобы выругаться сквозь зубы — ночная прогулка по крышам дала о себе знать потянутой лодыжкой и болью буквально во всех мышцах сразу. Когда ночью скрываешься в тенях то тело послушно выполняет все что от него требуется, но берет это в кредит, а расплачиваться приходится утром, ночной адреналин не дает почувствовать ограничения и боль, но уж утром — получите и распишитесь.

Рядом на кровати свернулась клубком трёхцветная Тама, которая тоже всю ночь где-то шлялась, вернулась к утру и теперь у нее впереди целый день легкой дремы на шелковых одеялах, циновках, полированных досках крытых галерей… легче перечислить, где она не может спать днем, чем открывать бесконечный список, где может.

Где-то за дверью раздалось знакомое, едва слышное звяканье чашек, на пол ставится лаковый поднос, это Сора.

— Сан-сама, просыпайтесь, — прошептала она, заглядывая в проём, и, увидев мой помятый вид, тут же склонила голову. — Вы снова не выспались? — она