Цикл романов "Целитель". Компиляция. Книги 1-17 (СИ) - Большаков Валерий Петрович
– Меня, как и тебя, зовут Петровичем, – начал я, улыбаясь самой неласковой из своих улыбок. – Твой сын учится со мной в одном классе. На-ка, поправь здоровье!
Я откупорил пиво – из горлышка завился «дымок».
Алкоголик, хулиган и тунеядец жадно выхватил бутылку и присосался – загулял острый кадык.
Я молча наблюдал за ним. Пока до Сосницких добирался, всё сосуд с «жигулевским» оглаживал, как Аладдин – лампу…
Скоро неведомо как заряженная жидкость облегчит похмельные страдания Петровича и впитается в кровь. Алкогольдегидрогеназа разложит остатки этанола, другой фермент развалит сосудистый яд – ацетальдегид, но самое интересное произойдет в коре и подкорке – начнут перестраиваться дендритные шипики нейронов…
– Ух! Сма-ачно как! – Юркин отец рыгнул, отставляя пустую бутылку, отер ладонью мокрые губы. Замер, словно прислушиваясь к исцеленному нутру.
– Что, не «торкает»? – усмехнулся я. – И не будет, отныне и во веки веков. Аминь. Тебя вылечили!
Петрович, сидевший раскорякой, взвился, шлепнув об пол белыми волосатыми ногами.
– С‑сучонок!
Кулак свистнул мимо моей щеки, а я прянул в сторону, испытав мгновенный испуг – тело отказывалось переходить на сверхскорость. Нет, убыстрить движения мне удалось, но очень уж вяло. Еще мне только этого не хватало! Временный сбой в моем ненормальном организме? Или – всё? Бли-ин…
Я увернулся от хлёсткого маха, врезав обратной стороной кулака по небритому вялому подбородку. Белотелого и краснолицего Сосницкого повело, я добавил, но экс-алкоголик отшагнул, встряхнулся – и замолотил кулаками. Мне удалось отбить прямой в голову, пропуская пару болезненных тумаков по корпусу. Выставил блок на правый хук, так Петрович меня левым достал. Упасть мне не дал фундаментальный гардероб, и я, морщась от боли в сбитых костяшках, перешел в контратаку.
Страх зашкаливал – чуть ли не впервые в жизни я сцепился с противником, не пользуясь бонусом сверхспособности. Но и злость вскипала во мне, как молоко, готовое сбежать.
От удара локтем главу семейства снесло на ложе, источавшее миазмы, и он сжался, часто, хрипло дыша и постанывая.
– Уже и болеть не дают, да? – Я присел на диванный валик, отпыхиваясь и потирая скулу – после скользящего удара она онемела, будто новокаин вкололи. – Слушай меня внимательно. Тебя не просто вылечили, тебя спасли! Попробуй стать тихим и смирным. Даже словом, даже взглядом не задевай своих родных! Иначе Юрка тебя убьет. Но не это самое поганое! Все только обрадуются твоей смерти, понимаешь? Доходит? Твоя жена и твой сын испытают счастливое облегчение, когда ты наконец-то сдохнешь! Закопают тебя – и забудут, никто даже слезинки не прольет. Дошло? Пробрало? Ду-умай!
Петрович смотрел на меня, вздрагивавшей пятерней утирая розовые слюни. Я встал, и он шарахнулся, прикрываясь руками и коленом.
«Кажется, воспитательная работа пошла впрок, – подумалось сквозь брезгливость. – А если не усвоил, повторим пройденное…»
Пальцы мои дрожали, и я сжал их в кулак. Не надо «воспитуемому» видеть, что меня самого мучают страхи. Это контрпродуктивно…
Тот же день, позже
Ленинград, улица Кронверкская
Лофтин плавно вырулил, минуя условное место «Максим» – телефонную будку на углу проспекта Горького, и свернул на Кронверкскую.
«О, мой бог…» – вздохнул он.
До чего ж было хорошо и безопасно топтать ковры ООН! Не то что в этом ужасном СССР – выглядываешь в окна машины, как боязливая улитка из своего хрупкого витого домика. Чужая, опасная земля… Странные советские люди…
Неброско, немодно, но опрятно одетые ленинградцы брели за стеклами «Хонды» или бодро шагали, набивались в угловатые желтые «Икарусы» или закупали ворохи газет, лопали мороженое или спорили – возможно, о смысле жизни или о К‑теории Гротендика.
Величайшие герои и красивейшие женщины – здесь!
Дэниел кривовато усмехнулся. Наверное, это почетно и славно – быть врагом СССР…
Вице-консул шепотом выругался – снова нарастает, душит и морозит проклятое беспокойство, угнетая сознание.
С начала лета, если не с весны, он ощущает себя играющим в жмурки мальчиком. С завязанными платком глазами, сотрудник опергруппы ЦРУ неуверенно топчется, поводя руками, а вокруг шастает вероятный противник, бесплотный, как тень…
Что-то происходит в стране пребывания, что-то пугающее и восхищающее – недвижная громада пришла в движение. А ему не удается выяснить ни причин, ни следствий, как тому глупому крысенку, что скребется по кренящейся палубе «Титаника»!
Куда, например, делся его агент Казачков? Этот жадный тип, со сговорчивой совестью и растяжимыми принципами, работал младшим научным сотрудником в засекреченном институте – Физтехе имени Иоффе. Мечта вербовщика! И что же? Еще в сентябре Миша Казачков[160] божился, что одарит ЦРУ полным списком сотрудников 2‑го отдела «Большого дома» – с фамилиями, служебным положением, приметами! И пропал.
Каждую среду, между десятью и одиннадцатью часами, агент должен торчать на углу Невского и Герцена, терпеливо ожидая, проедет ли мимо «Хонда» с дипломатическими номерами. Показалась? Стало быть, ровно в полночь добро пожаловать на приватную беседу в подъезд дома Лофтина – через черный ход.
Тишина и пустота! Уже четвертую неделю подряд.
Если писать стихи по-русски, слово «пропал» рифмуется с «провал»…
– Shi-it… – зашипел Дэниел.
Вздрогнув, он узнал неприметное здание по четной стороне Кронверкской – дом номер шестнадцать.
«Чуть не пропустил!»
Приглядевшись, вице-консул расплылся в улыбке облегчения и хвастливого торжества – под аркой подворотни краснела пятерка, старательно выведенная губной помадой. Персональная цифра «Немо»! Агент сигналит о закладке в условном месте «Сорок».
– Slava bogu! – выдохнул Лофтин и чуть-чуть прибавил скорости.
Глава 4
Четверг 16 октября 1975 года, вечер
Первомайск, улица Советская
Встречать маму мы вышли пораньше. До прихода «пазика» с Помошной оставалось еще полчаса.
Солнце село, ветерок стих совершенно, и запад пламенел рваным полотнищем, источая все оттенки красной линии спектра – от нежно-розового, как зачин нового утра, до исчерна-багрового тона ночной тьмы, что кроет тление углей.
Стеклянный автовокзал бесшумно пылал, отражая закатные краски – наступал конец и светлого дня, и рабочей суеты. Лишь недовольно урчал белый «ЛАЗ», отправляясь в Конецполь, – последние пассажиры, задержавшись в райцентре, спешили до дому.
– Ждём-с, – изрек я, присаживаясь на лавочку.
Настя понятия не имела о телевизионном креативе будущих лет, но поддержала меня, плюхаясь рядом:
– Сидим-с! Так-с…
Ёрзая, она притиснулась мне под бочок.
– Соскучилась, чучелко? – Я обнял сестренку.
– Угу… – вздохнула Настя.
– Скоро уже.
– Угу…
А закат нынче – роскошь и невидаль. Полыхает в полнеба, как в тропиках, будто колоссальный красный флаг полощется. Даже серп с молотом можно высмотреть – во‑он то облачко-загогулину, золочённое лучами.
Я, словно вторя сестричке, тихонько вздохнул. Никого в мире не заботит судьба СССР. Враги сочиняют коварные многоходовки, мечтая развалить «Империю зла», а свои твердо уверены в нерушимости пролетарской сверхдержавы. Одному мне видно, как подгнивают устои, как убийственная ржа разъедает умы и души. Иногда просто изнываешь от желания крушить, ломать, хватать за грудки и орать в лицо: «Да проснитесь же вы! Оглянитесь, ужаснитесь, охните! Закатайте рукава – и за дело!»
Нельзя. Время баррикад еще не наступило. Надеюсь, и не наступит. Не сойдутся две ненависти на улицах, не забрызгают асфальт красным и страшным…
– Едет! – вздрогнула Настя, прислушиваясь. – Так… Да точно!
По улице, фырча мотором, прокатил лобастый «пазик», сворачивая на пустынную площадку перед автовокзалом. Мелькнуло за окошком милое лицо, такое знакомое, родное. Свое.