Восхождение Морна. Том 11 - Сергей Леонидович Орлов
Двое гвардейцев ещё висели у него на локтях, а третий заходил сзади и прикидывал, как уронить мужика на землю, ничего ему при этом не сломав. И тут Ермил перестал рваться. Руки у него повисли, гвардейцы качнулись следом по инерции и растерянно переглянулись поверх его плеча.
Он смотрел мне за спину, и с лица у него на глазах сходило всё, что он таскал на себе последние десять лет. Угрюмость. Вина. Та каменная тяжесть, из-за которой вся Ольховка держала его за бесчувственного чурбана.
Я отступил в сторону, освобождая ей дорогу, и развернулся к людям.
Митяй попятился и наткнулся спиной на стол. Чернильница подскочила, Макеюшка перехватил её обеими руками и так и остался стоять, прижимая посудину к груди.
Но Зорянкин брат этого даже не заметил. Свежая ссадина у него на виске побелела, губы ходили ходуном. Он не отводил глаз от сестры, которую схоронил девятилетним мальчишкой.
А слепая Аглая её не видела. Она стояла в первом ряду, в чёрном платке, и лицо держала чуть левее прохода в храм. Но каким-то образом почувствовала приближение дочери раньше половины зрячих: пальцы нашарили рукав соседки и вцепились так, что та не посмела отнять руку.
— Зорюшка… — выдохнул кто-то из стариков, и шапка сама поползла с седой головы.
Зоряна остановилась в трёх шагах от порога. Босая, в платье из лоскутов и листьев.
По платью шёл огонь. Он занимался у края листа, гас, вспыхивал ниже, но ткань под ним оставалась целой — ни дыма, ни обугленной кромки. Зоряна стояла прямо, руки опущены, подбородок поднят. Ни одного движения на публику, хотя люди смотрели только на неё.
Она обвела площадь глазами. Не спеша, будто осматривая каждого жителя в отдельности.
— Здравствуйте, люди добрые… — сказала она.
Говорила она тихо, но услышали её все, до последнего мальчишки на поваленной сосне. Взгляд её остановился на первом ряду.
— Мама…
Аглая отпустила рукав соседки и повернулась к дочери. Рука так и осталась висеть в воздухе.
— Митя…
Митяй сел. Ноги его не удержали, и он опустился прямо там, где стоял, у ножки стола.
— Вырос-то как.
Потом она посмотрела туда, где двое гвардейцев держали Ермила.
— Ермилушка…
Мужчина поднял голову. Гвардейцы переглянулись и отпустили его.
— Здравствуй, — сказал он. — Родная…
Зоряна кивнула ему и снова повернулась к людям.
— Меня прислал огонь, чтобы рассказать вам правду…
Люди молчали.
— Я никогда не гасила огонь храма. Долгое время я стерегла его и пыталась понять, что именно его травит.
Народ зашептался, но Зоряна ждать, пока шёпот уляжется, не стала.
— Тогда же я и поняла, что травит кто-то из наших. Оттого и не могла никому рассказать: если это свой, то к кому мне идти за помощью? — Она на мгновение прикрыла глаза. — И решила разобраться сама, из-за чего меня и убили.
Пока все присутствующие смотрела на неё, я смотрел на Тихона. Картинно рыдать он перестал, но маску не снял: мокрые глаза, мелкая старческая тряска головой, скорбное лицо человека, которому от души жаль девочку.
— Но бог Огня велик, — продолжила Зоряна, — и он позволил мне остаться здесь, чтобы рано или поздно свершилась справедливость. Вы того не знали, а я все эти годы ходила по лесу и смотрела, как вы живёте. Пыталась подать весточку: огоньком, лесным дымом, дуновением ветра. Только сил заговорить с вами по-настоящему у меня не было. А потом в наших краях появился человек с истинным пламенем.
Она плавно указала на меня, и вся Ольховка развернулась в мою сторону.
— Этот благородный парень справился со своей миссией и вернул в храм настоящий Огонь.
Спасибо, Зоряна. Четверо суток я вбивал в головы, что мы артель наёмников, которая забрела сюда за лёгкими деньгами, — и всё эта легенда идёт лесом, так как мало кто поверит, что обычный наёмник владеет истинным пламенем.
Ладно. Своё дело эти слова сделают: мёртвой послушнице деревня поверит скорее, чем живому чужаку.
— А что до моего убийцы… — Зоряна помолчала. — Первые годы я не помнила ничего. Потом память стала понемногу возвращаться, но последние дни перед смертью так и не открылись. Ни лица душегуба, ни того, как всё случилось.
Она оглянулась на пролом в крыше, откуда только что бил свет.
— А как храм подняли и я стала его частью, тогда и эти дни ко мне вернулись.
Теперь она смотрела Тихону в лицо.
— Это ведь ты меня убил, Тихон Ефимович. Я тогда стояла у чаши, спиной к дверям, и оборачиваться не стала, потому что шаги были твои, а твою поступь я с самых малых лет помнила. В том и была моя главная ошибка: до последнего не верила, что жрецом Пепла может оказаться кто-то настолько близкий.
Старик не шелохнулся.
— Но ты знай… я тебя давно простила… Огонь не простил, а я простила… потому что не могла столько лет носить в груди ненависть…
Я пустил Оценку по первым рядам.
Ещё час назад дар выдавал мне по этим людям от семидесяти четырёх до девяноста семи процентов недоверия. Теперь цифры падали. У всех людей разом, а быстрее прочих — у бородатого заводилы, который совсем недавно громче всех требовал вернуть деревне доброго деда и совал мне в лицо черенок вил через голову гвардейца.
Тихон же читал людей не хуже меня, причём безо всякого дара. Сорок лет он только этим и занимался: слушал, кому что нужно, кому что больно и кто на кого косится, — и всё это держал в голове. Вот только теперь его никто не слушал. Против мёртвой девчонки в горящем платье у старика не нашлось ни одного слова, которое площадь ещё приняла бы всерьёз.
Вот тут его и прорвало.
Мокрые стариковские глаза высохли за одну секунду. Плечи, которые он столько лет держал согнутыми, развернулись, и оказалось, что старик-то в целом немаленький. Дрожь в руках унялась сама собой, без всякого усилия, ровно так же, как унимается хромота у нищего, когда тот сворачивает за угол и подавать становится некому.
Доброго деда Тихона больше не было. Теперь на притихших людей смотрел тот, кем этот человек был все сорок лет: сухой, много поживший старик, которому до собравшихся не было ни малейшего дела.
— Простила она… — сказал он ровным будничным голосом. — Дохлая, а всё туда же. Думаешь, мне есть дело до