[ сборник ] - Этот добрый жестокий мир

— ЧТО??!!

— Я должен задать вам вопрос.

— Ка… какой?

— Кого спасать — женщину или ребенка?

Каждый такой случай дом помнил наизусть. И не хотел, страшно не хотел вспоминать еще один. Он собрал всю свою силу, всю радость, весь оптимизм, что копил годами в глубине мощных стен и толстенных перекрытий, и выплеснул в третий бокс. Туда, где трое усталых, измученных врачей боролись за жизни, ДВЕ жизни. И руки у них уже готовы были опуститься.

Распашные двери хлопнули снова. Вадим вскочил. Почерневший и осунувшийся от усталости Кре-пин, на ходу стягивая резиновые перчатки, встал у открытого окна. Достал трясущимися пальцами пачку сигарет, нервно закурил. После второй жадной затяжки он обернулся к Вадиму, который так и не смог вымолвить ни слова.

— Все в порядке. У вас мальчик. Красивый, здоровый мальчик…

— А как… как Аня?

— Она спит. Роды трудные были, ей надо отдохнуть.

А на улице ветер мотал из стороны в сторону засохшие ветви старого дерева. Казалось, огоньки светового шнура затеяли какой-то одним им известный танец, как непоседливые светлячки теплой крымской ночью. В этой суматохе никто, конечно, и не разглядел бы, как на одной из дальних веток перестал тревожно моргать и загорелся чистым ярким светом один из огоньков. Еще секунда — и рядом с ним ослепительной белой точкой вдруг вспыхнул другой, поменьше.

Меня зовут Майя, мне тринадцать лет, и мне нравится мальчик из дома напротив.

Не подумайте ничего плохого. Мы просто дружим. Ни у него, ни у меня нет других друзей. Просто мы странные, а странные люди всегда тянутся один к другому — тем более здесь, на скучной планете зануд-виноградарей.

Я единственная дочь в семье из пятнадцати мужчин и мамы, и за мной есть кому присматривать и блюсти мою мораль, даже если я сама не захочу этого делать. Так что я еще даже не целуюсь. И вообще, мальчишки — такие дураки! А некоторые из них — еще и дураки приставучие.

Все, кроме Акселя. Ну, он просто особенный. А остальные…

Когда пахаренок Рбышек с Надуванчиковой улицы решил со мной подружиться и не стал давать мне проходу, я даже немного испугалась. Пахари, даже маленькие, все равно очень здоровые и сильные. Слушать Рбышек ничего не хотел, и мне впервые в жизни стало не по себе. И тут оказалось, что иметь такую уйму братьев вовсе не плохо. Троица близнецов — Олле, Милле и Клаус, третья в семье репродуктивная волна — вздула непонятливого ухажера так, что теперь он и вовсе дружит с одними только мальчиками, а на девочек и смотреть забыл.

А ведь ему совсем скоро придется-таки жениться и зачать детей.

Впрочем, кто его станет спрашивать? Женят на подходящей ему девчонке из их, пахарей, рода, и в положенное время она родит ему положенное число детишек. Сколько — будет видно. Планетарный совет ежегодно пересматривает нормативы деторождения — в зависимости от прогнозов на урожаи и перспектив межзвездной торговли на десятилетия вперед.

Моя мама вошла в детородный возраст в трудный для Скоруса год. Столичные аналитики предсказали бум на вина со Скоруса через четверть стандарт-века и не ошиблись в прогнозе. Умники из университетов метрополии распространили по райцентрам и весям вакцину-мутаген, и все женщины фертильного возраста стали беременеть тройнями и вынашивать их в рекордные сроки — всего за полгода и безо всяких отклонений у новорожденных.

Насчет отклонений я могла бы, конечно, поспорить — кому, как не мне, знать своих бестолковых слабоумных братьев, — но я, наверное, просто придираюсь. Непросто быть единственной девчонкой в большой мужской семье. Это сейчас, повзрослев, они обо мне заботятся — а когда братья были поменьше, жизнь моя была сущим адом.

Сейчас она все еще остается адом.

Маме тогда пришлось постараться. Пятнадцать пар умелых рук и столько же пар плоскостопых ног стали вполне себе весомым вкладом одной женщины в отчаянно нуждавшееся в свежих силах виноградарство. Отдав долг родине и обеспечив отца неслабым подспорьем к старости, мама сделала подарок себе.

Зачала и выносила девочку.

Так что я в семье самая младшая. И теперь, когда опека братьев становится настолько же невыносимой, насколько невыносимыми были еще совсем недавно их непрекращающиеся проказы, я начинаю сомневаться в том, что мне удастся когда-нибудь выйти замуж по любви. Тем более — за виноградаря.

Для этого я слишком умная. О-очень умная. Раньше таких, как я, называли чудо-детьми. Сейчас, в эпоху всеобщей функциональности, — генетическим браком. Как бы то ни было, меня такое положение дел вполне устраивает. Зовите хоть горшком. От меня не убудет.

К тому же мальчик, который мне нравится, вовсе не виноградарь.

У него непослушная копна рыжих волос, большие ступни, огромные кулачищи и пара самых прекрасных глаз в мире над красным носом-картошкой.

Он — клоун. Хотя ума не приложу, как лесби-пара из агротехника и генинженера умудрилась завести себе такого странного малыша. Возможно, на самом деле все просто и виной всему — запутанные отношения взрослых между собой, и я просто еще слишком мала, чтобы в этом разобраться.

Но вопрос, что делать клоуну на аграрной планете, никак не дает мне покоя.

А что на этой планете делать мне?

Я девочка.

Мои ноги и руки почти настолько же функциональны, как руки и ноги моих братьев. Почти — но не совсем. Да, у меня примерно такие же широкие стопы, и — да, пальцы моих рук только немного короче, чем у мужчин нашей семьи. Обоняние лишь чуть-чуть менее острое и позволяет определять время брожения вина с точностью до полусуток. Но этих «почти» и «немного» как раз хватает для того, чтобы я оставалась балансировать на самой границе понятия «функциональность».

У женщин в профессионально-специализированных родовых подвидах вроде нашего одна роль. Зато основная и главная. Рожать новых специалов.

И мне иногда кажется, что лучше убить себя, чем всю жизнь по команде из столицы рожать новых и новых виноградарей. Я смотрю на свою маму, а вижу свое будущее.

Это ужасный узкий коридор всеобщей — на весь остаток жизни — предопределенности существования.

Не хочу.

Это нежелание совершенно нерационально. Непонятно, как эта поведенческая аберрация прокралась в мою генетически настроенную психику.

Но так случилось.

Виноградари — мультипримитивы. Представители этой спецветви человечества более специализированы, чем, например, пахари или корчеватели, и стоят в специализационно-функциональной иерархии нашего мира на одной ступени с хлеборобами или фруктоводами. Но родители странного пацана, живущего через дорогу от нас, высокоспециализированные полиуниверсалы, забрались по этой лестнице куда выше нас.