Татьяна Иванова - Рыжая птица удачи
— Дима, а если тебя ненароком заденут? Это ж такая потеря для всего взвода, особенно для нашего командира.
Индиго бросил на Хана взгляд, которым можно было бы убить. Заткнись, не трогай Пашку!
— Бедный, бедный Феникс! Остаться без лучшего друга, — театрально покачал головой Хан, словно не понимая предупреждения. Взглянул в упор.
Нет, он не веселится, не ехидничает. Индиго ещё не успел понять, что за выражение было в глазах Хана, как тот вдруг совсем другим тоном добавил:
— Или не только друга, а?
Вся тревога, всё беспокойное выматывающее, что было в душе, всё недовольство собой, которые накапливались с самого утра, сейчас превратились в один большой яростный поток, захлестнувший его изнутри. И эта последняя издевательская фраза с грязным смыслом словно нажала красную кнопку. Взрыв.
Хотя Хан и ожидал чего-то подобного — не мог не ожидать, того и добивался, — но среагировать не успел. Тяжёлый удар в челюсть отшвырнул его к противоположной стене, как манекен. Он едва успел собраться и откатиться в сторону, когда на него снова бросился разъярённый Индиго. Хан вскочил на ноги, сплюнул кровь на белый пластик пола и через секунду встретил новую атаку. На этот раз он устоял на ногах и смог ответить. В этот контрудар было вложено столько злости, что Индиго, даже замутнённый гневом, почувствовал её. Но ему некогда было раздумывать — за что и почему, в голове билось только одно: убью скотину.
— Отставить!
Голос командира подействовал на обоих, как минутами раньше холодная вода на Индиго. Они застыли друг против друга, не спуская с противника горящих ненавистью глаз.
— Чернов, — уже тише сказал Феникс, тоже не двигаясь с места, — твоё отделение уже готовится к посадке на «сокол». Марш к своим.
Хан молча развернулся и вышел за дверь, выхватив по пути одноразовое полотенце из автомата.
Индиго проводил его проясняющимся взглядом. А неплохо…
— Я не понял, Гордеев, это что за выходки? — Феникс говорил спокойно, даже слегка удивлённо, но Индиго знал, что тот тоже кипит от негодования. Насколько вообще может кипеть.
— Ненавижу эту сволочь, — выплюнул он завершающим аккордом и вдруг улыбнулся. А ведь помогло. Тоска-то ушла. Вот так — дашь в морду мерзавцу, и на душе хорошеет.
— Что за улыбочки? Мне плевать, кого ты там ненавидишь или любишь, ты на службе, сержант! — Феникс повысил голос. — Ты не забыл, что у тебя есть подчинённые, которым ты должен пример подавать? Марш строить своё отделение, нашёл время для разборок!
Индиго уловил в голосе друга нотки отчаяния — другой бы не заметил, но не он. Внезапно ему стало совестно. Пашка на него надеется, а он действительно, как ребёнок, поддается на дешёвые провокации.
— Больше не повторится, — негромко сказал Индиго и уже уставным тоном гаркнул: — Есть идти строить своих!
Уже выходя, услышал вслед привычно-печальное:
— Клоун, мать твою.
Он дошёл до поворота коридора и остановился. Не то, чтобы появилось ощущение новой опасности — на фоне общей тревожности всё казалось ерундой. Вернуться ему захотелось не поэтому.
Когда он заглянул в открытую дверь, Феникс стоял спиной к нему, отвернувшись к белой стене. Индиго уже открыл рот, чтобы окликнуть, но не успел, потому что тот неожиданно и резко ударил по стене кулаком. И ещё раз.
Индиго отпрянул. Пашкина молчаливая ярость его всегда немного пугала. И сейчас он очень близко подобрался к тому, чтобы эта ярость была направлена на него. Нет, вот сию минуту это была не столько ярость, сколько раздражение: предстоит опасное дело, а два бойца валяют дурака с мордобитием, не могли дождаться шакалов, чтобы на них злость вымещать… И всё-таки, это опасно близко. Индиго не хотелось представлять, каково это, когда вот такой настоящий гнев Феникса обрушивается на тебя, а не на белую стену.
Не хотелось попадаться ему на глаза. Но и просто уйти Индиго не смог. Дождался, пока Феникс успокоится, и только тогда бесшумно ретировался к ангарам, чуть раньше, чем друг вышел в коридор.
«Сокол» второго отделения опустился на планету не сразу. Они шли первыми и должны были просканировать область приземления, чтобы взвод не напоролся на следящие радары или предусмотрительно выставленных наблюдателей от террористов.
Хан не собирался драться. И заводить Язву тоже не собирался. Он хотел спросить, чего тот ждёт от задания. Наверное, впервые за всё время — просто спросить. Но когда увидел выражение его лица в зеркале, когда обжёгся об усталую раздражённую тоску во взгляде, не смог заговорить нормально. Его понесло в привычном направлении. Хотелось прогнать это дурацкое выражение — Язва смотрел на Хана, как на досадную помеху. Неодушевлённую.
Он смотрел так всегда, когда не злился. С самой первой встречи. Хотя не имел никакого права так смотреть. Ни права, ни оснований. Злиться — сколько угодно, пытаться отбиваться словами — это даже интересно… а вот так смотреть — нет. Не хотелось признаваться, но, чтобы вывести Язву из себя, Хан был готов нести любую чушь. Обычно получалось, легко и непринуждённо. Иногда даже получалось разозлиться самому — правда, Язве-то Хан этого никогда не показывал.
Драки он не ждал. Подколка насчёт неуставных отношений между Фениксом и Язвой была несвежей и навязшей в зубах даже у самого Хана. На самом деле, он знал, что рано или поздно достанет Язву этим — просто потому, что это была правда. Нет, конечно, это была просто дружба. По крайней мере, оба на самом деле так считали. Но Язва к командиру дышал очень неровно, это в глаза бросалось с первого взгляда. Конечно, все воспринимали это как нормальное отношение зелёного пацана к тому, кто заслужил его уважение и восхищение… да чёрт бы с ним, с возрастом — они ж ровесники, только всё равно издалека заметно, что Феникс старше, не физически, так морально. Только было там что-то ещё. Чего сам Язва знать не хотел, и уж точно не хотел, чтобы это знал Феникс.
— Приготовились. Пять минут до посадки!
Раскомандовался…
Чёрт, Феникс, как ты можешь быть настолько слепым? Считать лучшим другом влюблённого в тебя безбашенного щенка, считать достойным командиром отделения бездарного тупицу без тени интеллекта и интуиции, и… последнее время Феникс смотрел на Хана так же, как и Язва. Нет, не раздражённо, но равнодушно. Как будто его, Хана, не было, а был предмет мебели. С которым иногда надо было разговаривать. Это его нарочито-душевное «Алик» выводило из себя сильнее, чем приступы ехидства Язвы.
Хан почувствовал, что сам начинает заводиться. Не стоит. Сейчас наоборот надо успокоиться. «Сокол» заходил на посадку.