Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]
— Кто? — спросил Винтер, услышав звонок.
— Рыжий клоун и белый клоун, — ответил Цумэ. — Открывай.
Винтер открыл дверь. Потом слегка открыл рот. Рыжего Цумэ и Энея-блондина он еще не видел.
В квартире стоял сухой, пыльный, нежилой запах.
— Кофе, — сказал Эней. — Большую кружку. Каждому.
— Большую и каждому — это задача, — все трое прошли на кухню. — Вы что, пили?
— Так, глотнули, чтобы ребят подбодрить. Главное — все закончилось хорошо, Саня. Все наши цыплята в корзинке. Ни одного трупа с нашей стороны.
— Знаю. Батя доложил.
…Это был не первый вопл. Первый был полтора года назад, на западной Украине. Двоих ребят перевели в категорию F. Но, поскольку у католического подполья были свои старые традиции, там справились раньше, чем Эней доехал до места. Вот только семинарию пришлось перебрасывать из засвеченной деревни — и хозяйство отца Петра осталось просто свинофермой. А во второй раз вышло хуже: новгородская секция провалилась полностью, но благодаря организации «Луны» выше уровня G (а вся местная организация и состояла из Гоши, Герды, Гика и Феликса) СБ подняться не смогло и приняло секцию за местную молодежную придурь. Придурь, правда, попадала под статью, и Гошу вытащить успели, а Герду с Гиком — нет. Очень неудачно приговор совпал с полнолунием…
Эней вздохнул.
— Винтер, ты в чудеса веришь?
— Это вроде по твоей части. Ты у нас христианин.
— Вот и я о том же, — Эней сел верхом на стул. Цумэ примостился на подоконнике. Винтер начал колдовать у плиты.
— К вопросу о чудесах. Мне Фархад кое-что рассказал, — медленно проговорил он, слегка косясь на Игоря. — Кое-что странное.
— Прикажи ему обо всем забыть. Он ничего не видел и не слышал. Нигде не был.
— Но я-то должен знать.
— Ты — должен, — согласился Эней. Запустил руку в волосы — тут же сама собой вылезла чуть ли не прядь: спалил, когда красился. Зараза. Опять бриться налысо… Прямо сегодня и сделаю, решил он. Габриэлян видел шатена, камеры СБ — блондина, а из Йомсбуга уедет лысый.
Цумэ отклеил зад от подоконника.
— Я не варк, — сказал он. — Но я им был. Два года. Кое-что сохранилось. Например сейчас ты, Саша, меня боишься. А меня бояться не надо.
Винтер посмотрел на Энея.
— Я слушаю, Андрей.
— Случилось следующее, — Эней глотнул из поданной кружки и поставил ее на стол. — Пять дней назад к нам обратился наш милицейский контакт, у которого на шее висело дело о похищении ребенка. Сложное, потому что срочное…
И Эней, ничего не скрывая, не упуская и не добавляя лишнего, рассказал все, что произошло за последнюю неделю, до настоящей минуты включительно.
— Как сказала бы Алекто — мистика и обскурантизм, — подытожил Винтер. — Цепочка совпадений и эффект домино. И насколько основательно, по-твоему, мы сгорели?
Эней прикрыл глаза, вычисляя.
— Наша четверка — полностью. Им понадобятся максимум сутки, чтобы накрыть Антона — и то если действовать без спешки. Про христиан — я думаю, что это он ткнул наудачу, проверить у него по времени никак не получалось. Просто узнал, что Костя — православный священник и жил на западе Украины, предположил, что мы после Екатеринослава поехали к нему — ну и получил, что получил. К сожалению, правильно. Так что Роман Григорьевич — тоже. Здесь, провалена секция Бахуса и, благодаря Другим действиям — верхушка секции Бати. Секция Бейкера в наблюдаемой зоне не появлялась, так что Бейкеру ты, наверное, дела и сдашь…
— Ты считаешь, что из города нужно уходить совсем?
— Я не знаю. — Эней отхлебнул кофе. — Они могли нас использовать втемную и взять потом. И просверлить дырочку для ордена. А они пришли открыто и дали нам компромат на себя, и на своего упыря дали. Но тебе и твоим уходить надо. Линию связи оставить, и уходить. А всем остальным замереть. Море волнуется раз, как ты говоришь. Я бы, будь моя воля, вообще все верхние литеры перебазировал — но мы рискуем показать им тех, кого они еще не засекли. Посчитают, кто убыл, пойдут по связям. Нет, чем меньше они знают, тем крепче мы спим. А тут ведь еще, если слишком много народу тронется с места, мы можем привлечь внимание тех, кто ищет людей Ильинского. А их будут пытаться вычислить обязательно — и отсюда, и из Омска… — Эней поморщился. Вечером он поговорит с Алекто. Вечером, когда выберется на гарантированно чистую точку. Черт бы побрал современные технологии — как хорошо было карбонариям…
— Хорошо, — кивнул Винтер. Двое детей и дом из расчета «семеро по лавкам» — теперь в прошлом, а сейчас — временные квартиры, чужие паспорта — ждали этого, но все равно… — Лиду я уже отправил, сам останусь, пока все не подчистят.
— Не спеши, — сказал Эней, — теперь какое-то время СБшникам будет не до нас. Как ты думаешь, существуют дьяволы-хранители?
— Ну, ты меня на счет этой породы сам предостерегал, — усмехнулся Винтер.
— Нас двое, — Эней допил свой кофе. — Это половина ячейки А. Промежуточные решения мы можем принимать сами, а окончательные все равно принимает хурал.
— Так какое решение ты хотел бы обсудить?
— Переключить его на «Синсэн». То есть, только на нас четверых. Остальных от нас отрезать, вам найти нового заместителя. — Эней рисовал пальцем на пыльном столе. — Тогда, если что — вы будете знать, чью башку сносить. Если, конечно, они мне не снесут раньше. Они явно любят успевать раньше.
— Нет, — сказал Винтер. — Мы потеряем больше на одной реорганизации. И этот твой майор правильную вещь сказал — мы с вооруженными силами непростительно затянули. А, кроме тебя и твоих, этим заниматься некому. Я подумаю. А ты шел бы спать, мало ли что у нас завтра.
Эней кивнул, встал — и тут только понял, что кофе не помог совсем. Он едва не ощупью добрался до библиотеки и прилег на кожаный диван, мягкий и шершавый, как старушечья ладонь. Едва он сомкнул веки — сон сошел оползнем и укрыл его от прошлого, настоящего и будущего. И если бы Вадим Арович Габриэлян, которого разбудили самым бесцеремонным образом, мог видеть, как спокойно и крепко спит этот сорвиголова — обзавидовался бы черной завистью.
Спросить Юрия Петровича Верченко, какой день в его жизни был самым счастливым, так он без колебаний ответил бы — сегодняшний. Вот с того самого момента, как его скрутило в собственном кабинете.
Отдышавшись, он понял, что парфорсного ошейника — он воспринимал мастерский «поводок» именно так — на горле больше нет. Исчез. А поскольку вероятность, что его снял сам Ильинский была равна нулю, это значило, что патрон мертв, и мертв окончательно. Ничего похожего на многократно поминавшиеся старшими коллегами апатию и резкий упадок сил Верченко не ощущал. Наоборот, ему казалось, что рискни он оттолкнуться от ковра — и зависнет под потолком как воздушный шарик.