Джек Чалкер - Властелины Срединной Тьмы

– Какая мне разница? Так или иначе, вы в конце концов убьете меня.

– Я – не ты, я человек слова, – сказал Козодой, – и, думаю, ты это уже понял. Я отпущу тебя живым и невредимым, когда мы сможем безопасно пристать к берегу ниже устья Миссури.

Ревущий Бык тоскливо посмотрел на свою руку. Рана уже перестала кровоточить, но болела нестерпимо, и вождь боялся навсегда остаться калекой. Он ненавидел за это Козодоя, но понимал, что слишком стар и тучен, чтобы справиться даже с двумя этими хайакутами, – а немая женщина его просто ужасала. Восставший раб – кошмар любого господина, и теперь ему оставалось полагаться лишь на Козодоя и его подругу.

И все же гордость старого вождя была уязвлена не менее болезненно. Вот уже более двадцати лет никто не осмеливался поднять на него руку. Будь они с Козодоем один на один, он, не задумываясь, бросился бы на него. Старый вождь не был трусом – но не был и глупцом. С мужчиной он еще мог бы справиться – но в схватке с женщинами, которым не мешали ни цивилизованность, ни щепетильность, у него не было ни одного шанса на победу. "В любом случае, – думал он, – эта троица обречена, а у меня есть причины вернуться в деревню. Надо будет разобраться – и лично! – по меньшей мере с двумя воинами, а может быть, и с четырьмя".

Дождик им не понравился – и в результате он сидит здесь, с этими сумасшедшими. Ну ничего, если им так не нравится вода, он, так и быть, сожжет их живьем.

Но для этого надо прежде всего выжить самому, а значит – вести себя смирно и даже помочь этим людям добраться до устья Миссури. Потом можно будет назначить награду за голову Козодоя, думал Ревущий Бык, но сначала нужно вернуться к своим людям, пока кто-нибудь из проворных родственничков не занял его место.

Туман рассеялся, течение было спокойным, река – чистой.

– Расскажи мне о немой, – попросил Козодой. – Откуда она родом и как лишилась языка?

– Откуда она, я не знаю, – ответил вождь. – Быть может, с юго-востока, из края высоких гор. Она была.., товаром. Много лет назад один торговец шел на север, и у него была куча девушек, все издалека, и ни одна не говорила ни на одном знакомом языке. Большинству из них было лет по четырнадцать-пятнадцать, но они уже прошли через многое. И она тоже была молодой, но бывалой – во всех отношениях. Никогда не была разговорчивой. Сильно заикалась. Не знаю, где ее носило до меня, но эти татуировки…

– Татуировки?

– От шеи до бедер, спереди и сзади, только руки и ноги чистые. Вылитое церемониальное покрывало.

– Как же она потеряла язык, если так сильно заикалась?

– Забеременела. Бывает, знаешь… Ребенок родился уродливый, бесформенный. Знахарь сказал, что это дитя демона. И она свихнулась.

Дитя демона… Так называли детей, рожденных с серьезными дефектами. С ними обычно поступали одинаково. Убивали по особому ритуалу и торжественно сжигали на костре.

– Целыми днями она только и делала, что причитала и плакала, – продолжал вождь. – Перестала заикаться и богохульствовала на стольких языках, что и не сосчитать, включая один или два, которые я мог разобрать. Мы держали ее под замком несколько дней, но это не помогло. Знахарь сказал, что заикание было печатью ведьмы, носящей дитя демона, и что она навлечет на всех нас проклятие, если ее не остановить. Я все же надеялся, что она перестанет, но это продолжалось изо дня в день, а в деревне все пошло навыворот. Двое здоровых мужчин утонули, одна хижина сгорела дотла и все такое прочее. В конце концов собралась толпа, и мне надо было решать, что делать. Я не хотел ее убивать, и они успокоились на том, что вырезали ей язык и сожгли его. Только это заставило ее замолчать. Она могла разжигать по утрам очаг в кухне, прибираться, но не более того. В основном она просто сидела в уголке, уставившись перед собой.

– Понимаю, – ответил Козодой. – Что ж, теперь она – отрезанный ломоть.

– Вот именно. Не слишком доверяй ей, пока я с вами, Козодой. Ей в любой момент может взбрести в голову просто прирезать нас всех.

Превращение изящной и миловидной Сон Чин в грубоватого ширококостного Чу Ли, каким бы невероятным оно ни казалось, базировалось тем не менее на совершенно реальных вещах и было доступно всякому, кто мог вступить в диалоге компьютером и приказать ему выполнить эту работу.

Чу Ли было едва пятнадцать, и это значительно облегчало задачу, а грубая хлопчатобумажная арестантская роба и мешковатые штаны делали бесформенной фигуру всякого, кто их носил. Волосы и ногти Сон Чин и так уже были коротко подстрижены, а компьютер сделал ее голос на пол-октавы ниже. Чу Ли говорил на мандаринском диалекте, отличавшемся от родного диалекта Сон Чин, но им пользовались в Центре, так что и это не сулило особых трудностей.

Минут через двадцать после того, как компьютер вернул преображенную и усыпленную Сон Чин в камеру, пришли охранники. Мальчикам – ибо теперь Сон Чин мы будем называть мальчиком – закатали рукава и сделали укол, нейтрализующий действие снотворного. Они сели, постанывая и держась за голову.

– Приведите себя в порядок! – рявкнул охранник. – Через пять минут вас покормят. Настоятельно рекомендую съесть все; в следующий раз еду вы получите не скоро, если вообще получите. – Он ухмыльнулся. – На это вам дается десять минут, и еще пять на то, чтобы облегчиться. Потом вас подготовят к отъезду.

Охранник повернулся и вышел. Дверь камеры закрылась за ним.

– 0-о-ох! Голова у меня просто раскалывается, – простонал Ден Хо.

– И у меня, – проворчал Чу Ли. В ханьском обществе, как и в большинстве восточных культур, двоюродные братья, принадлежащие к одному поколению, считались родными и относились друг к другу соответственно. Мальчики были очень близки между собой. – А в мозгах какая-то давка, и я совсем сбит с толку, словно бы…

– Словно бы что?

"Словно бы там есть кто-то еще", – подумал Чу Ли, но сказать вслух не решился.

– Я думаю, они здорово покопались у нас в головах, но, с другой стороны, разве могли бы мы знать об этом?

– А как твоя.., твои повреждения?

Чу Ли содрогнулся, вспомнив о жестокости охранников, избивающих и мучающих за малейшую провинность. Один из них отличался особой изобретательностью.

– Вроде ничего не болит, – ответил Чу Ли. – Но кажется, какое-то время мне придется присаживаться и по малой нужде. Не знаю, что нас ждет, но хуже, чем здесь, вряд ли уже будет. Как жаль, что мы не умерли там, в убежище.

Чу Ли попытался собраться с мыслями. Когда он сосредоточивался, странное ощущение ослабевало, но стоило ему позволить себе отвлечься, как что-то постороннее вмешивалось в его мысли и спутывало их. Охранники, избивавшие его, пригрозили "сделать из него девочку", но даже это не объясняло, откуда в голове у него взялись воспоминания, явно принадлежащие девушке, причем незнакомой и воспитанной совершенно по-иному, чем он. Некоторые из них были намного ярче его собственных, но при этом он чувствовал себя так, словно смотрит на чужую жизнь со стороны.