Ольга Чигиринская - Шанс, в котором нет правил [черновик]

Габриэла Зенкевич исчезла, вместо нее появилась пара молодоженов Березниковых из Гомеля. Легенда тоже изменилась: они раньше времени возвращались из отпуска после того как супруг, Анатолий, неудачно покатался на скутере. В Латвии, в местечке под названием Езерники, зависли на три дня — якобы к травме добавилась простуда. Эней лежал в номере, получал какие-то информационные пакеты, рассылал инструкции — а Майя гуляла по старинному городку, старательно воспроизводящему быт 18–19 века, купалась в чудесном озере, а все остальное время просматривала и слушала портал «Вавилон-4», где ей предстояло в скором времени работать.

— А почему четыре? — спросила она как-то.

— Ну, — Эней поднял глаза от планшетки и улыбнулся. — Мы решили, раз четвертому Риму не бывать, пусть будет четвертый Вавилон.

Будучи проездом в Тарту, Эней заглянул к врачу — видимо, «своему», раз не позволил Майе увидеть, где находится кабинет. А вот на следующий день, уже в Алукснинской гостинице, Майе пришлось взять на себя обязанности сестры милосердия.

— Боги, боги мои, — сказала она, увидев тылы господина Витра. — Как ты на этом ехал?

— Очень хороший анальгетик, — сказал он, укладываясь вниз лицом. — Ты новости просматривала?

— Да. Очень большой шум. Зачем вы это сделали?

— Я должен тебе кое-что рассказать, — он попытался поудобнее устроиться грудью на подушке. — Понимаешь, на этой точке еще можно переиграть. Отправить тебя в Гомель. В тихую гавань.

— С какой стати.

— Может быть, узнав правду, ты не захочешь иметь с нами дело. Я тебя пойму.

Майя осторожными движениями счищала с него плотную паутинку жидкого бинта.

— Излагай, — сказала она.

— Понимаешь, мы поначалу хотели его… просто убить. Не сразу, но в конечном счете именно убить. Но кое-что пошло не так, и возникло два варианта: или бросать все к чертовой матери до следующей оказии, или подставляться под Поцелуй. Я подставился.

— Я заметила, — Майя осторожно дотронулась до его шеи.

— У тебя были галлюцинации?

— Поначалу умеренные. Мерещились какие-то тени по углам, голоса. Вот уже в тюрьме… я просто перестала отличать наведенное от реальности.

— Ага. А я сразу попал в интерактивное моби, пять-дэ. И мне устроили, как выражается Игорь, экскурсию в ад. И встречу с его обитателями.

— Но ведь ты понимаешь, что это была галлюцинация.

— Да как тебе сказать… Искушения были настоящими.

— Тебе предлагали продать душу?

— Не совсем. Мне предлагали отступиться от Кошелева. Точней, действовать по первоначальному плану. Убить его. И я понял — здесь что-то не так. И вместо убийства провел экзорцизм…

— Ты? Не Костя? — Майя удивилась.

— У Кости бы не вышло. Ни у кого бы не вышло, только у меня. Он со своим Поцелуем… на меня как бы настроился. И я знал, что кошелевский мастер почувствует экзорцизм, наверняка. Я знал, что засвечу… Зодиак. Рискну Вадимом ради того, чтоб избавить от ада того, кто двадцать раз его заслужил.

Майя сначала даже не поняла, о ком речь — на ее памяти никто и никогда не называл Габриэляна просто по имени.

— Ты хочешь сказать, что вправе решать, кто заслужил ад, а кто нет?

— Я хочу сказать, что мне пришлось это решать. Мне. Тому, кто отрезает головы и насаживает на бакены. Не знаю, почему именно мне. Так вышло. Кисмет.

— Может быть, тебе потом следует переговорить об этом с Костей? Скажем, исповедоваться? Я ведь ничего не понимаю в… духовных материях.

— Именно, — Эней приподнялся на локтях и оглянулся через плечо. — Мне как раз и нужен такой человек, для которого это… духовные материи. Потому что для меня, для Кости это… уже плоть и кровь. Костя меня исповедовал, я знаю, что греха не совершил. Меня интересует — не совершил ли я непростительной глупости.

Майя взяла его за загривок и вернула в исходное положение.

— Сама вера в ад, — сказала она, осторожно нанося ему на спину заживляющий гель, — представляется мне изрядным неразумием. Я не верю, что бывают преступления, которые нужно наказывать вечными муками.

— Я тоже, — он с явной досадой щелкнул языком. — Но я позавчера туда чуть не загремел. Понимаешь, это не то, что Данте с таким смаком описывал… Это выбор, который делаешь ты сам. Сам. Слушай, я тебе дальше расскажу. Я думал, что когда потеряю сознание, все закончится. Леших с два — все тогда-то и началось. Поначалу как бы даже неплохо было: я стою на дороге, впереди горы и лес, сзади — степь, трава по плечи до самого горизонта. И небо… странное такое. Ты из-под воды поверхность когда-нибудь видела? Вот такое же, только цвета ртути. Я пошел в горы… и там стоял дом. Мой дом. Понимаешь?

Человек, у которого с детства не было дома, увидел то, что всегда хотел, но не мог себе позволить… Пожалуй, она понимала — и кивнула в подтверждение своих слов. А потом сообразила, что он не видит, и сказала:

— Да.

— Дверь открылась, и мне навстречу вышла Мэй… моя жена.

— Малгожата Ясира, — уточнила Майя.

— Малгожата, — он на секунду вжался лицом в подушку, потом поднял голову и продолжал: — На руках у нее был ребенок. Которого не было и не могло быть. Всех ее детей убили еще до того, как мы поженились. Навсегда. Но она сказала — дурачок, здесь же все возможно, и это именно наш с тобой ребенок… И я поверил. Потому что очень хотел поверить. И если бы ради того, чтоб остаться с ними, пришлось, поверить, что я мертв… Да я ведь почти поверил.

Ему явно было так же тяжело говорить, как Майе — слушать, но он продолжал, словно разматывая какой-то тугой узел:

— Когда я обнаружил себя на дороге, у меня в кармане был серебряный шарик. Ну, то есть, посеребренный стеклянный…

— Из «Саги» Кошелева, — уточнила Майя.

— Да. И я попробовал дать его поиграть ребенку… А того перекосило. Он закричал, завизжал, и Мэй тоже закричала на меня… Чтобы я выбросил этот шарик, что он грязный, проклятый, противный… И в какой-то момент я понял, что если выброшу его — то совершу страшное предательство. И что мои жена и ребенок — поддельные, потому что настоящие… Когда они увидели, что я это понял, они… бросились на меня. Тогда я и расцарапал себе лицо.

Мне, оказывается, очень повезло со Старковым, подумала Майя. Он таких штук не умел, слава кому бы то ни было…

Подождав, пока гель впитается, она принялась заклеивать швы тонким бумажным пластырем.

— И тут началось самое интересное. Я понял, что все-таки жив. Что я отбиваюсь от реальных людей, которых не за тех принимаю. И я… дал себя связать. И как только дал — появился этот… Ну, ты поняла. На этот раз в шкуре господина Ли, того самого, из Саратова. И начал возвращать мне саратовский должок. С процентами. Чтобы я или отдал ему этот шарик, или умер уже с концами.